Призрение без презрения

      Как и полагал Филатов, к новости о том, что он теперь капитан, Елена Филипповна отнеслась как к радостной, а не как к достойной порции возмущений и осуждения в сторону начальства.       — Лена, — решил сказать правду Филатов. — Чему тут радоваться? Я старался! Я сделал больше, чем должен был сделать! А что в ответ? В ответ я слышу, что теперь капитан.       — Возможно, они решили, что одного достойного поступка недостаточно, чтобы вернуться в прежнее звание, — ответила Елена Филипповна.       — Так кто был инициатором разжалования? — Филатов был возмущен. — Столичные гости. Столичные гости уехали — можно было просто так, без всяких номеров, без всяких фокусов вернуть звание!       — Но ведь тебя не просто так разжаловали, а за недостатки по службе, — сказала Елена Филипповна.       Филатов еще немного поспорил, а потом, утомившись, перестал. Вот эта черта характера супруги, когда она прямо говорила свое мнение, даже несмотря на то, что оно было явно неправильным, очень нравилась и привлекала.       «А еще можно иначе показать, кто здесь главный», — подумал Филатов.       К его удивлению, которое никак не проходило после первой беременности жены, Елена Филипповна не стала отказывать в близости. Больше по привычке удивившись, что ему вот так повезло, хотя, казалось бы, почему ему везет, это же естественно, что женщина и при беременности остается женщиной, которая готова выполнить свой супружеский долг, Филатов начал раздеваться.       Очередная сходка после ареста Ильи проходила в несколько напряженной атмосфере. Дусечка, в резкой форме выговорив Антону за неподобающее хранение листовок, в двух словах похвалила его за то, что «хотя бы смекнул молчать на следствии» и напомнила, что теперь он находится под негласным наблюдением.       — Хвоста хоть не было, когда сюда шел? — спросила Дусечка.       — Один раз обидела, теперь второй обижаешь, — ответил Антон. — Всегда слежу. Всегда контролирую.       — Контролировал бы — листовки так глупо бы не хранил, — сказала Дусечка.       — Не доказали же, — напомнил Антон.       — А могло и вовсе до попыток доказать не дойти, — ответила Дусечка.       — Сходи к Илье на свидание и обругай его, — предложил Антон.       — Уже была, — сказала Дусечка. — Без тебя догадалась.       Свидание с Ильей проходило в форме, больше подходящей для отчитывания нерадивого школьника.       — Ему неделя по неграмотности светила! — выговаривала Дусечка. — А он что? Он себя в тюрячку на три недели отправил! Но это ладно, себя можно, себя — тут сам виноват! А он чуть было второго за решетку не отправил! Товарища своего!       — Евдокия Ивановна, — сказал Илья. — Не кричите так громко. Конвой услышит, донесет, вас арестуют.       — Конвой слов не услышит, а то, что я тебя обругала — они поддержат, — ответила Дусечка. — На работы уже просился? Был на работах?       — Выгребные ямы чистил, — произнес Илья. — Два дня. Больше не пойду туда.       — Пойдешь, — сказала Дусечка. — Я тебя три недели здесь кормить не буду! Не пойдешь чистить выгребные ямы — сиди на баланде, полуголодный.       — Евдокия Ивановна, голубушка, — Илья явно иронизировал. — Подумайте о своем ребеночке. Он тоже имеет право, чтобы ему что-нибудь купили на эти деньги. Все то, что не пойдет мне, потратьте на него.       — Илья батькович, — ответила Дусечка, так и не вспомнив отчество собеседника. — Раз так получилось, что родился тот, которого не должно было быть, это моя вина. Следовательно, мне за эту вину отвечать и зарабатывать на него. То, что платит жандармерия, должно пойти исключительно на благо народа. Или, хотя бы, на благо таких придурков, которые попали за решетку.       Дусечка пересчитала деньги, которые остались.       — Можно или отправить их каторжанам, или подкопить, — произнесла женщина. — В ближайшее время никакой агитации, все должно быть разумным, а не лишь бы сделать.       — Если подкопить, на следующее дело будет больше средств, — сказал кто-то.       — Но и на каторге они будут нужны… — Дусечка задумалась.       Казалось, оба варианта были равноправными. Но на будущее дело можно было собирать, не беря готовое. Эти же деньги вполне могли послужить каторжанам.       «Но вот на что? — Дусечка немало думала на эту тему, но так и не могла дать даже для себя ответ. — На подготовку побега? На поддельные документы? Просто, чтобы прожрали?»       — Знать бы, что на каторге их не прожрут, а истратят на доброе дело — ни секунды бы не сомневалась, — произнесла женщина. — Потому что прожрать можно и здесь. Прожрать может и мало́й.       — Дусечка, купи уже хоть что-нибудь мало́му, да лучше пусти сплетню, что покупаешь именно для мало́го, — сказала Лена. — Чтобы и до адресата слухи дошли. А то еще получится так, что отберут у тебя это содержание…       — Типун тебе на язык! — выругалась Дусечка. — Не отберут!       — Лучше потерять копейку, чтобы потом найти рубль, — поддакнул Антон. — Я не знаток в законах, но если вот так тратить все деньги не пойми куда, вдруг и вправду отберут?       — И этот туда же! — возмутилась Дусечка.       Однако некоторая опаска, что деньги могут и вправду больше не поступать, заставила Дусечку пообещать себе задуматься на эту тему чуть позже.       — Значит, покупает она на сорок копеек и говорит, мол, как хорошо, что папенька содержание оставил, без него они бы и вовсе сдохли? — Филатов возмутился.       — Да, — ответил Степан. — Именно так.       — Сволочь! — Филатов ударил кулаком по стене. — Тварь последняя! Мария Гусельникова хотя бы молчала, стеснялась своего греха!       — Да что ты так кипятишься, — удивился Степан. — Сказала и забыли.       — Не забыли, — ответил Филатов. — Я таких унижений уж точно не забуду.