Призрение без презрения

      Филатов был огорчен: прошло уже два месяца, потек третий, а он до сих пор ходит в рядовых. Злость на Зою постепенно сменилась злостью на начальство, которое до сих пор его держит на столь печальном уровне, каких-то умопомрачительных раскрытий, которые обеспечили бы ему возвращение в прежнее звание, тоже не намечалось.       Конечно, можно было надеяться, что после рождения ребенка начальство сделает щедрый жест и вернет ему пусть не прежнее звание, но хотя бы сделает поручиком или капитаном. Однако принимать подачки было бы слишком обидно, впрочем, и отказ представлялся не менее глупым — чем его обосновывать? Так можно и до отставки допрыгаться…       Он работал с двойным усердием: не игнорировал дела, которые ему поручались, раскрыл «преступную сеть» гимназисток, которые собирались ради ненужных разговоров, с ведома начальства пожалел их и «всего лишь» довел до отчисления, уведомив начальство гимназии, занимался другими вопросами, казалось бы, недостойными полковника, но… «Господин рядовой» — его называли именно так, не иначе.       Филатов иногда утешал себя тем, что рядовых вообще положено называть «на ты», а его вполне себе жалеют, но легче от этого не становилось.       Не становилось легче и от осознания факта, что Елена Филипповна считает его разжалование справедливым. Нет, жена его ни разу не упрекнула в этом разжаловании, но и ни разу не сказала, что начальство поступило опрометчиво. Эта мысль немало огорчала Филатова и вносила смуту в его душу.       Пару раз в голову приходили идеи прямо спросить супругу, считает ли она, что он сам виноват в случившемся, а если услышит ответ «да», то в резкой форме сказать, насколько она заблуждается, но Елену Филипповну было жаль. Даже не по причине беременности, а просто чисто по-человечески: и без того печально жить с мыслью, что муж теперь рядовой.       Очередное дело… Малоперспективное, но, как говорится, по Сеньке и шапка, по рядовому и ситуация. Именно так казалось Филатову на первый взгляд.       — Значит, Илья Петрович, вы утверждаете, что сорвали объявления, выставленные полицией, потому что по причине своей малограмотности не поняли, что это объявления от полиции, а не объявления о наборе проституток в публичный дом, как говорил вам человек, имя которого вы не помните, — произнес Филатов.       — Да, — ответил Илья. — Мы с ним разговорились в кабаке, он сказал, что эти мамки совсем последний страх потеряли, вот и ищут себе крепостных, иного слова не подберу, именно таким способом. Господин жандарм, вы только представьте, они, бесстыдницы, себе обманом девок набирают! Говорят, что нужны гувернантки, а на самом деле…       — Значит, этой продажной шкуре полностью подходит такое занятие, — сказал Филатов. — Значит, по адресу пришла. Была бы воспитанной девицей, услышала бы такое — плюнула бы и развернулась. А раз осталась, значит, сама во всем виновата.       Филатов подумал и добавил:       — А вы, Илья Петрович, за сорванные объявления от полиции недельки три в кутузке-то посидите. Ну или меньше, это уже как суд решит.       — Господин рядовой! — воскликнул Илья. — Но ведь не в той же степени виноват! Какие три недели-то!       «Господин рядовой» — за эти слова зацепился слух Филатова.       «Значит, не такой уж и неграмотный… — сразу же начал раскручивать цепочку мужчина. — Определить по погонам звание — тут навык иметь надо».       — Образование, — мгновенно отреагировал Филатов. — Образование-то я у вас не спросил.       — Четыре класса, — ответил Илья.       Филатов начал раскручивать цепочку дальше:       «Значит, читать умеет. Значит, брешет, что не знал, что именно срывал».       — Раз четыре класса, значит, грамотный, — произнес Филатов. — Не могло быть такого, что не знал, что срываешь.       — Пьяный был, — сказал Илья.       — Пьянство по этой статье не является смягчающим обстоятельством, — ответил Филатов. — Получишь свои три недели, можешь не сомневаться.       Больше для успокоения души Филатов решил прочитать показания свидетеля, донесшего о преступлении, и обомлел:       — Так ты, мил человек, у нас еще и гербы чернилами пообливал. А это уже не три недели кутузки, это два года.       — Пьяный был, — повторил Илья. — А это три недели, не больше.       — Слушай, мил человек, ты окончательно убеждаешь меня в том, что не докажешь невежество — сильно грамотный, — ответил Филатов. — А давай-ка на всякий случай еще и обыск у тебя проведем, вот чует сердце, что найдется что-нибудь более интересное.       Обыск провели в этот же день. Как ни надеялся Филатов, листовок в комнате, которую снимал Илья, не оказалось. Однако нашлись свидетели, которые утверждали, что Илья в кабаке совершенно не пил, что было достаточно странным для подобного заведения, а встретился там с другим человеком, который тоже не пил и съел какой-то копеечный пирожок.       Больше руководствуясь надеждой на то, что хотя бы здесь ему повезет, Филатов, несмотря на посмеивания других, распорядился практически без оснований, ведь не пить в кабаке — это не аргумент, а наугад можно половину города перерыть, провести обыск у собеседника Ильи и, во время этого обыска, нашел некоторое количество листовок.       Ни Илья, ни его подельник не намеревались признаваться относительно происхождения этих листовок. Выбивать из них признание Филатов не был готов — ему нужно блестяще провести расследование, руководствуясь только законом и больше ничем, однако сдерживаться было трудно.       «Ничего страшного, завтра заговорят, — подумал Филатов. — Хорошо же вышло: от триста третьей дошли до триста второй, а потом и до листовок дошли. Может, хоть это начальство оценит, признает мои заслуги».