Призрение без презрения

      Дусечка села за стол, налила чаю себе, товарищам, задумалась… Где-то вдалеке попискивал Никита, лежащий в люльке, с ним, всячески игнорируя запрет Дусечки брать ребенка на руки, возилась одна из товарок. Как иногда казалось Дусечке, товарка вообще приходила к ней ради того, чтобы поиграть с Никиткой, а не ради идеи, но это было не столь важным…       — Главное, чтобы Илья с Антоном не проболтались, откуда деньги, — сказала Дусечка. — Прикроют же содержание, суд же и прикроет…       Женщина помолчала, потом добавила:        — Не о себе же переживаю, на себя денег хватает. Но ведь если прикроют лавочку, на благое дело меньше смогу выделять, сильно меньше…       Прямым текстом говорить, откуда у нее деньги, было стыдно. Но скрывать правду — разве же это выход? Да и куда девать такую тучу деньжищ, не на себя же?       — А кто это у нас лежит в люльке, из которой ножки торчат, это кому мамка не может купить что-нибудь получше на папкины деньги? — Лена играла с Никитой, говоря первое, что приходит в голову. — А у кого это мамка тратит все деньги на благо народа? А, у Никитки!       Дусечке стало несколько тошно. Никто ее не упрекал за то, что она отсудила это содержание у Филатова, но сам факт, что ее критикуют за то, что все эти деньги идут не на нее с ребенком, а на действительно нужные вещи…       — Лена! — крикнула Дусечка. — Ты мне его к вниманию приучишь — отучать не тебе.       — Как там была притча про царя Соломона, — сразу же отреагировала Лена. — Нанял царь Соломон для детей немых нянек — ни один не заговорил.       — Он все равно человеческую речь слышит, так что не неси ерунду, — сказала Дусечка и попыталась пошутить. — Для того вас и зову, чтобы Никита слышал, как люди разговаривают.       Единственный раз, когда Дусечка потратила Филатовские деньги не на других, а на себя, был сразу после суда и первой же выплаты. До безумия захотелось пирогов из кулинарии, причем мясных, с разнообразными начинками, а не чего-нибудь попроще. С мыслью, что именно для этого ей и были присуждены деньги, Дусечка сперва купила самых разных пирогов, несколько дней их ела, а потом почувствовала резкий укол совести: едва получив деньги, едва став чуть богаче, она тратит их на себя, а не на действительно стоящие дела.       «Я ведь зачем эти деньги беру? — сказала сама себе Дусечка. — Чтобы жандармерия мне платила за унижения, чтобы жандармерия мне платила за организацию дел революции! А не для того, чтобы я бездарно все проедала!»       Решив зарубить неправильный росток на корню, Дусечка добавила в кучку «от жандармерии на дела народа» недостающую сумму с небольшими процентами и, каждый раз получая это содержание, напоминала себе, что это положено не ей, а народу, за который пришлось несколько пострадать.       «Причем меньше, чем полагалось», — напоминала себе Дусечка.       Зоя не ожидала, что ее пригласит Дусечка в качестве адвокатессы, да еще и за деньги.       — Есть два молодых человека, которые по своей дурости и болтливому языку договорились не пойми до чего, — говорила Дусечка. — За это по тупой балде они обязательно получат. От меня лично. Но жалко же, дураков полоумных, жалко… Свести бы все к трем неделям ареста — им полезно посидеть за решеточкой да подумать о своих грехах, но не на каторгу же за свой идиотский болтливый язык…       — Чем платить будете? — не выдержав, полюбопытствовала Зоя, памятуя, что Дусечке самой собирали на адвоката.       — Мне жандармерия платит деньги за те страдания, которые причинила, — ответила Дусечка. На всякий случай, ведь мало ли, вдруг Зоя не понимает суть этих слов, добавила. — Содержание на мать и ребенка.       — На ребенка бы и тратили, — сказала Зоя. — И откладывали на его будущее.       — Какой отвратный был революционер из вашего мужа — жена и вовсе превзошла его, — усмехнулась Дусечка. — Не удивлюсь, если нынешний муж вас под себя перевоспитает.       — Не ваше дело, — ответила Зоя.       Илья оказался более разговорчивым, нежели Антон. Впрочем, обилие лишней информации только мешало Зое.       — Подождите, вы бы не говорили лишнего! — воскликнула молодая женщина. — Не должна я знать, откуда у вас листовки! Так уверены, что не проболтаюсь ненароком?       Подставите всех, как уже подставили себя — так бы просто за буйства получили немного ареста.       — Так не у меня, у Антона листовки! — воскликнул Илья. — А откуда они у него — даже не предположу.       Антон хранил листовки достаточно осторожно: в коридорчике возле комнаты, в свалке ненужного хлама. Поэтому он стойко держался на том, что листовки не его и, по-видимому, кто-то нашел где-то какой-то хлам, вот и подкинул в его кучу — все равно же на выброс. Судя по тому, что ненужный хлам и вправду составлял одежду, которую было невозможно носить даже при крайней нужде, его версия выглядела достаточно логично.       Председательствующим в суде был Ягодин. Узнав, кто именно будет судьей, Зоя уже была готова отказаться от участия в процессе. Будто чувствуя это, Александр Васильевич сказал супруге:       — Не выйдешь сейчас — окончательно потопишь свою репутацию. Все то, что столько времени создавала.       — Саша, — убирая дрожащие руки, произнесла Зоя. — Ты мой приговор слышал? С лишением прав состояния, с плетьми? Помнишь, как я травилась потом?       — Не выйдешь сейчас — больше не позовут, — ответил мужчина. — А так адвокатесса, которая сама готова травиться в знак протеста против произвола — это для некоторых, для твоих подзащитных, будет большим плюсом.       — Водочки бы, — пошутила Зоя.       — После процесса хоть упейся, — Александр Васильевич не понял, что супруга шутит.       Казалось, так плохо ей не было ни на одном процессе. Та, которую умудрились приговорить к лишению прав состояния, ссылке и плетям, стояла и утверждала, что гербы ее подзащитный обливал по пьяни, а указы сдирал по невежеству. И вообще, если кто-то вышел из кабака, твердо стоя на ногах, а не качаясь из стороны в сторону, это не гарантия, что он был полностью трезв.       — Зоя Михайловна, постойте, — сказал Роман Генрихович. — Но ведь свидетель утверждает, что не видел, как подсудимые что-либо выпивали.       — Как и никто не подтвердит, что свидетель ничего не выпивал, — ответила Зоя.       — Следовательно, преступление было совершено в трезвом виде, — подытожил мужчина.       Ягодина не было достаточно долго. Судя по всему, нелюбитель политических трезво и четко оценивал доказательства, которые можно было повернуть против них.       — Вам, Зоя Михайловна, есть, в чем завидовать, — Роман Генрихович отозвал Зою в коридор. — Вас супруг очень любит. Его, по сути, с вами развели, он полностью свободен, может найти любую благонадежную — нет, бросился приговор обжаловать. Не вам шпаргалки писать, как это делается, а самостоятельно все сделал!       — Главе семьи положено брать ответственность на себя за всех домочадцев, — ответила Зоя, говоря больше банальные фразы.       — Какой он глава семьи, если вы зарабатываете и делаете не меньше? — удивился Роман Генрихович. — Проще сказать про делового партнера.       — Судя по тому, что вы уважаете моего супруга, предлагаю не заниматься сплетнями, — откровенничать с сослуживцем мужа не было ни малейшего желания, а поддерживать светскую беседу было лень.       — Все то же самое могу сказать и Александру Васильевичу в лицо, — ответил Роман Генрихович. — Он вас любит и это видно по его поступкам. Что не может не радовать.       Приговор был частично неожиданным, частично донельзя ожидаемым. Антона оправдали в хранении листовок. И пусть все понимали, что теперь начнется негласный надзор, это нельзя было назвать не победой.       Илью признали виновным в срывании указов полиции и оправдали в порче гербов — это же гербы из указа, а не висящие где-то. Приговор был максимально строгим из возможных — три недели ареста.       — Ну что, Зоенька, а почему ты трезвая, хотя хотела? — спросил Александр Васильевич, придя домой.       — Это была присказка, Саша, — честно ответила Зоя. — Так пить по каждому поводу — никакого здоровья не хватит.       — Поздравляю тебя с победой, — произнес мужчина. — Оправдание у Ягодина — это то, что действительно бывает не каждый день и более чем достойно внимания.       — Жаль, что тогда я не добилась своего оправдания, — вздохнула Зоя.       — Тогда оправдание было невозможно, — ответил Александр Васильевич. — А так — ты молодец, Зоя. Помогла человеку, старалась не зря.       «Не зря, — подумала Зоя. — Не зря занимаюсь добрым делом, что бы кто ни говорил».