Призрение без презрения

      Зоя вернулась домой после неожиданного визита в приют. В целом, все было вполне нормально: никого нового не подбросили, каких-нибудь невест пятнадцати лет от роду тоже не пытались пристроить, намеков на воровство работниками тоже не было.       Дома тоже все было в относительном порядке: как уже увидела Зоя в журнале, Саша получила две двойки и за это была отправлена к себе в комнату учить материал, чтобы потом сдать его персонально матери, Соня, казалось, делала если не успехи, то Эльвира Марковна на внучку не жаловалась. По мнению Зои, Соня, скорее всего, пошла бы в гимназию не самой неподготовленной из числа учениц будущего класса.       — Зоя Михайловна, Гришенька заболел, — сказала няня.       — Позовите к нему врача и пусть не выходит из комнаты, чтобы не разносить заразу, — ответила Зоя и решила зайти к сыну.       Судя по какой-то сыпи на теле ребенка, Зоя сделала вывод, что это действительно не просто простуда, а что-то более серьезное.       Пришедший вскоре врач подтвердил догадки Зои, сказав, что это корь.       — Все будет хорошо, — произнес он напоследок. — Выздоровеет легко. Вот только старшим девочкам в гимназию бы пока не ходить, мало ли что.       — Ходит только Саша, Соня еще сидит дома, — ответила Зоя.       Вместо ожидаемого отдыха сдавать каждую тему матери в то время, когда в классе с учителем можно было не вникать во все детали так подробно и на что-то закрыть глаза, Саше не нравилось. Зоя пыталась держаться, периодически обещала дочери проверять у нее все темы и после возвращения на учебу, а потом, не выдержав, отправилась к Асе.       — Агнесса, как говорится, несчастный Герхардович, который тогда меня пытался проверить… — выдохнула Зоя.       Ася с немалым удивлением посмотрела на подругу:       — И давно Владимир из Володечки стал Герхардовичем?       — Ой, уже и не вспомню, — пришла очередь удивляться уже Зое. — А в чем вопрос?       — Да просто удивительно, как меняются взгляды на людей со временем, — ответила Ася. — И как меняются их наименования. Как Геллеровская очередная воспитанница?       — Вроде бы, неплохо, — сказала Зоя. — Учится, Лизавета жаловаться перестала. То ли жалеет Люду, то ли и вправду не на что жаловаться.       Неделя и вправду прошла без особенных претензий Лизаветы к Люде. Наверное, единственное, что было озвучено Эльвире Марковне, сводилось к мысли, что ее воспитанница нуждается в каком-то поощрении, так как после похвалы Лизаветы желание учиться усиливается в разы.       Недолго думая, Эльвира Марковна решила пойти наиболее простым путем и купить воспитаннице чего-нибудь вкусненького. Памятуя о слезах после слов о конфетах, Эльвира Марковна, недолго думая, купила петушка на палочке.       — Люда, ты хорошо училась, Елизавета Васильевна тебя хвалила, поэтому держи, заслужила, — сказала женщина, протягивая воспитаннице петушка.       Эльвира Марковна увидела, что глаза Люды начали наполняться слезами, губы задрожали, а потом девочка пустилась в слезы. Прекрасно понимая, что это не слезы счастья, а, по-видимому, затронута очередная душевная тайна, Эльвира Марковна не выдержала, не обращаясь к кому-то конкретно:       — Понапридумывали тут всякой ерунды, а мне разгребай! Сколько помню, как воспитывали? Получил пятерку — молодец, получил двойку — получай ремня! А здесь? Ей петушка на палке дарят, а она еще и недовольна!       — Мама, отдайте петушка нам, — неожиданно появилась Оля. — Мы честно старались эту неделю и Елизавета Васильевна ни разу нас не ругала.       — Забирай, — сказала Эльвира Марковна. — Отдашь половину Даше.       Оля взяла петушка, пришла к сестре.       — Держи, — сказала девочка, отламывая половину. — Хозяйка этого петушка купила блаженной, а она не оценила.       — А вот это уже обидно, — на глазах Даши появились слезы.       — Ну давай, поплачь и я одна этого петуха сшамаю, — ответила Оля.       Даша взяла свою половину, завернула в носовой платок, спрятала под подушку и отправилась к Эльвире Марковне.       — Мама! — практически со слезами сказала девочка. — Что же вы так, в самом деле? Неужели мы настолько котята подзаборные, которые своего петуха не заслужили?       Эльвира Марковна сперва не поняла, что речь идет о петушке на палочке, чуть позже смекнула.       — Мама, она ведь тоже такой же подзаборный щенок, такой же неутопленный котенок, как и мы с Олей, — продолжила Даша. — Она же тоже такая же шваль, которой была бы одна дорога — в бордель, если бы добрые люди к себе в дом не забрали!       Эльвира Марковна, будто слушая эти слова относительно своей Люды, не выдержав, изо всех сил отвесила Даше подзатыльник.       — Вот сразу видно, как была неутопленным котенком, так им и осталась! — выругалась женщина. — Сироту несчастную обижаешь!       — Так она точно такая же никому не нужная сирота, как и мы двое, — продолжила Даша. — А так посмотреть со стороны — никакая она не сирота, а ро́вня Коле и Татьяне Константиновне.       Сравнение ее, Даши, с Колей и, еще того хуже, приравнивание Коли по уровню к Татьяне, окончательно выбило Эльвиру Марковну из колеи.       — Бессовестная девица, — произнесла она. — Вот выдрать бы тебя так, чтобы потом неделю не встала, да грешно на сирот руку поднимать. Чтобы немедленно шла к себе и не смела выходить оттуда до завтрашнего утра!       — Ну что, добилась своего? — спросила Оля, глядя на возвращающуюся Дашу. — Это еще хорошо, что хозяйка тебя не отодрала за такие слова.       — Но ведь она точно такой же непристреленный подзаборный щенок! — в слезах воскликнула девочка. — Она точно такая же без двух минут шваль, которой одна дорога — в бордель!       — Слышала, Татьяна Константиновна говорила, что это хозяйкина дочь, которая почему-то не жила с ней, — сказала Оля. — А если это хозяйкина дочь, то зачем вот так лезть на рожон и приравнивать себя и ее?       — Да черт их там разберет, кто кому кто! — не выдержала Даша. — Вроде бы, точно такой же щенок, как и мы с тобой!       — Сиди уже и не высовывайся, — ответила Оля.       — Мне и нельзя, — сказала Даша. — После ужина принесешь и мне поесть, меня же хозяйка наказала.       Константин Алексеевич обратил внимание, что Даши не видно в помещениях дома, позже увидел, что девочка не вышла к ужину тоже.       — Эльвира, а что с Дашей? — спросил мужчина.       — Константин, я не велела Даше выходить из комнаты, но не говорила, что не разрешаю ей ужинать со всеми, — ответила Эльвира Марковна. — Сейчас надо будет сходить к ней и сказать, чтобы сходила поесть на кухню.       — А что произошло? — поинтересовался Константин Алексеевич.       — Безобразие, — сказала Эльвира Марковна и начала рассказывать.       Вполне ожидаемо пришлось услышать, насколько она неправа. Выслушав уже два раза, что «тех самых двух несчастных» нельзя опускать по уровню ниже остальных детей, Эльвира Марковна со вздохом сказала:       — Людочка мне как дочь. А те девочки — это просто воспитанницы.       Попытавшись объяснить супруге, что все равно нельзя так поступать, Константин Алексеевич пошел к Даше, чтобы хоть как-то ее успокоить и сгладить ситуацию, а потом зашел к Люде.       — Людочка, — сказал мужчина. — Что случилось сегодня?       — Константин Алексеевич, — начала девочка. — Мама принесла мне сегодня петушка на палочке…       В очередной раз напомнив себе, что это логично, что его называют по имени и отчеству, ведь это оптимальное обращение к малознакомому человеку, мужчина сказал:       — А почему ты начала плакать?       — Константин Алексеевич, я просила конфет у тятеньки, тятенька пошел на работу и умер. На фабрике, — с трудом выдавила Люда. — А петушок… Это же лучше, чем конфеты, это же петушок!       Неожиданно поняв, что Люда, скорее всего, имеет в виду не шоколадные конфеты, а какие-нибудь леденцы или что-то подобное, Константин Алексеевич сказал:       — Но ведь то, что твой папа погиб и то, как ты просила у него конфет — это же никак между собой не связано! Он бы все равно пошел на фабрику. Ему же надо было зарабатывать деньги.       — Константин Алексеевич, я виновата в том, что тяти больше нет, я его убила! — расплакалась Люда. — Мое место в тюрьме! Мне тетка всегда говорила, что если бы я пошла работать, тятеньке было бы легче! А я — ленивая скотина, я не работала, я ни черта не делала, разве что по дому занималась. И по дому я плохо занималась, тетка всегда мне это говорила и удивлялась, как тятенька терпел мои косые руки. Так это же тятенька, он меня очень любил, он и терпел то, что я плохо по дому занимаюсь, и все равно любил меня… И я виновата в том, что он умер! Я скотина и именно поэтому мама умерла. Или не умерла, я не знаю! Мама так похожа на мою маму! Может, она решила так попугать меня и сказать, что мама умерла, а она на самом деле жива и за вас замуж вышла? Чтобы если я буду ее огорчать, снова выгнать на улицу. Нет, мама меня на улицу не выгонит, это же не тетка. И мне очень сильно кажется, что мама была другой, а мама вообще не такая… Но очень на нее похожа…       — Люда, — Константин Алексеевич не сразу разобрался, кто именно в каком контексте был назван мамой. — Твоя мама умерла, потом твой папа умер тоже. В этом нет твоей вины, люди умирают, потому что не могут жить вечно. Ты не виновата в том, что просила у папы конфеты. А Эльвира Марковна хотела тебя порадовать, вот и купила петушка.       Более-менее успокоившись, Люда пришла к Эльвире Марковне:       — Мама, миленькая, прости меня, прости скотину! Ты меня порадовать хотела, а я… Да мне всегда тетка говорила, что я скотина неблагодарная, что не ценю ее заботу, что жру ее хлеб, будто у себя дома! Я знаю, я скотина, я опять тебя расстроила, но прости, пожалуйста! Я виновата, если ты побьешь меня за это, я плакать не буду, я ведь сама виновата!       — Хорошо, Люда, твои извинения приняты, — ответила женщина. — Я на тебя не обижаюсь. Только ты запомни, что ты не скотина, а просто поступила нехорошо. Неправильно.       — Мамочка, миленькая, спасибо тебе! — Люда разрыдалась. — Спасибо! Что нашла меня, что не гонишь отсюда! Что, как сказал Константин Алексеевич, просто решила забрать меня к себе!       Даша, на всякий случай извинившись за свою истерику, хоть и не чувствуя за собой какой-то вины, больше руководствуясь опытом из приюта, что лучше лишний раз признать себя виноватой, авось поможет, выслушала какие-то утешающие слова от Эльвиры Марковны, а потом вернулась в комнату и, достав свою половину петушка, начала его есть.       Мимо комнаты прошла Люда.       — Ты, бессовестная, зачем мать огорчаешь? — спросила Оля. — Тебе петухов за хорошую учебу дарят, а ты не ценишь это.       — Я уже извинилась перед мамой, она не стала меня бить за это и велела не называть себя скотиной, — ответила Люда.       — Ты слышала? — обратилась к сестре Оля. — Значит, надо все же себя швалью и неутопленным щенком называть — а вдруг поможет?       — Хозяйке не поможет — она нас и без того недоделанной швалью, которую взяли к себе, считает, — сказала Даша.       — Ты совсем к жизни не приспособлена, вот я — видишь же, петуха сообразила добыть, — ответила Оля. — А ты что получила? По тупой балде от хозяйки.       — А я надеялась, что тоже ей дочь, — вздохнула Даша.