Призрение без презрения

      Оля, едва дождавшись окончания очередного урока с Марией, убрала карандаш, которым имитировала рисование, и спросила сестру:       — И что тебе так нравится в этой ерунде? Я уж малюю что-нибудь, чтобы лентяйкой не назвали, но смысл в этом? Просто перевод бумаги.       Даша посмотрела на нечто непонятное, по мнению Оли являющееся вазой для цветов, и сказала:       — А почему бы прямо не сказать хозяйке, что не хочешь этим заниматься?       — Чтобы она назвала лентяйкой и побила? — удивилась Оля. — Ну уж нет, благодарю, мне такого счастья не надо.       — Это же не уроки… — растерялась Даша. — Почему хозяйка должна побить за нежелание рисовать?       — Да кто знает, что к ней в голову придет, — ответила Оля. — Уж лучше пусть думает, что я не умею, что неспособная. Жаль, что с французским такое не получается…       За неспособность или, если говорить точнее, нежелание выучить французский язык, время от времени Эльвира Марковна то ругала, то наказывала воспитанниц. Иногда, чувствуя, что дело идет к очередной двойке, Даша садилась учить какие-то минимальные вопросы, получала тройку и вздыхала с облегчением — пока что повезло, можно полениться еще недельку-две. Когда двоек было слишком много, а «хозяйка» уже не раз ругала за них, девочки со вздохом садились заниматься, чтобы не нарваться на побои. Лизавета ставила пристойные оценки, Эльвира Марковна молчала, можно было снова некоторое время лениться.       — Да ее же даже хозяйка блаженной считает! — сказала Даша. — Даже не пытается к нам засунуть, чтобы учительница и с ней занималась.       — Она ее дочерью считает, — ответила Оля. — Ну и пусть считает. С детей обычно больше хотят. А мы — котята неутопленные, что с неутопленных котят хотеть?       Даша сперва согласилась с этой мыслью, а потом задумалась:       — Тогда почему она ей слова не говорит, когда та Настасье помогает? Помнишь, Татьяна Константиновна рассказывала, что она никогда ничего не делала по дому, так как дочь Константина Алексеевича, а не щенок подзаборный. А хозяйка, когда пришла в этот дом, по первости и по дурости картошку чистила. Хотя это тоже не ее забота.       Оля отмахнулась, не желая вникать в такие подробности того, что ее не интересовало, а Даша продолжила:       — Татьяна Константиновна хозяйку не любит, поэтому так про нее говорит. Но ведь хозяйке и вправду не положено картошку самой чистить.       — Подумаешь, била ее хозяйка, — высказалась Оля. — Значит, было, за что. Просто так хозяйка еще никого не била. Да я уже заметила, что она Колю не за все грехи бьет. Нет, даже так: она еще ни разу Колю не выдрала, чтобы он потом сесть не мог, хотя было, за что.       — Ей хозяин запрещает, — уточнила Даша. — Ее хозяин ругает за то, что она даже так Колю воспитывает. Хотя, если уж на то пошло, если не велено самому разжигать костры, значит, не велено.       — Себя вспомни, — напомнила Оля.       — Нам Татьяна Константиновна этого не запрещала, мы сами пожелали и разожгли, — ответила Даша.       Люда училась всему достаточно быстро, но без особенного желания. «Надо уметь читать и писать, чтобы работать не на фабрике и чтобы не сдохнуть слишком рано» — именно это было мотивацией девочки. Иного желания у нее не было.       Эльвира Марковна, вспоминая умершую Люду, каждый раз вспоминала, что ее родная дочь и училась старательнее, и была внимательнее к ошибкам, и вообще не допускала каких-то очень нелепых оплошностей.       — Люда, если на тебя Елизавета Васильевна не будет жаловаться неделю — куплю конфет, — произнесла женщина.       Люда задумалась, растерялась начала плакать.       — Мама, мамочка, не надо, не надо никаких конфет… — растерянно шептала Люда.       Вспомнив, что в голове Люды просьба конфет и смерть отца были связаны, Эльвира Марковна сразу изменила мысль:       — Люда, если на тебя Елизавета Васильевна будет жаловаться, получишь ремня.       — Мама, — Люда помнила, что Эльвира Марковна ей не мать, но больше для успокоения души и по привычке так ее называла. — Мама, считаешь нужным — хоть каждый день бей, только не уходи больше никуда!       «Да как же с тобой разговоры-то говорить!» — подумала Эльвира Марковна и сказала:       — Чтобы училась нормально, чтобы Елизавета Васильевна на тебя не жаловалась.       Оля, став невольной свидетельницей этого разговора, пошла к Даше:       — Она точно ненормальная. Сейчас расскажу. Хотя чует сердце, что ее бы и наша мать сильно часто не била — дураков же обычно жалко.       — Ну и пусть живет, как дурачок при церкви, — ответила Даша.       Ведь, по мнению девочки, в конце концов, если в доме уже прекрасно обособленно и почти не водя с ними общение жил Коля, чем могла помешать еще одна воспитанница?