Призрение без презрения

      «Если жена изменила тебе, то радуйся, что она изменила тебе, а не Отечеству» — именно такой фразой Константин Алексеевич иногда утешал тех, у кого жена действительно решила сходить налево. Именно эта фраза уже после разговора с Татьяной невольно пришла ему на ум.       После рождения у Татьяны в прошлом декабре первенца, любимого внука Сереженьки, взгляд дочери на детей изменился достаточно сильно. Казалось, она подмечала какие-то детали, которые не были видны сразу. Именно поэтому, уже после ухода дочери, Константин Алексеевич внимательно присмотрелся к Люде и увидел, что она и вправду более чем искренне считает Эльвиру Марковну своей матерью.       Слово «мама» сыпалось каждые десять минут, обращение «на ты» слегка резало уши. Его же, как и было сказано некоторое время назад, называли как положено: Константин Алексеевич.       Конечно, вслух мужчина не стал бы говорить что-то подобное, ведь не столь важно, кто родные мать и отец этой девочки, он все равно будет к ней относиться если не как к дочери, то как минимум как к ребенку, который волею судьбы остался без родителей, но некоторое сомнение все равно оставалось. И, как говорила Татьяна, ребенка, которого сплавили в деревню или еще куда-то по непонятной причине, было донельзя жаль.       — Константин, — Эльвира Марковна решила сама пойти на опережение. — Десять лет назад я жила с еще тремя людьми. Александра Геллер была слишком маленькая, Владимир Геллер уже не сможет подтвердить мои слова, но Зоя Михайловна легко подтвердит, что я не была беременной и не уезжала куда-то надолго. А еще я тогда продолжала служить в гимназии и любой, кто там учился, подтвердит все то же самое.       — Эльвира, — ответил мужчина. — У меня даже не было мысли сомневаться в твоих словах, поэтому к чему искать свидетелей? Зачем заниматься ерундой?       Однако от души что одного, что второй отлегло: вроде бы, ситуация исчерпана.       Зоя решила не изменять уже сложившейся традиции и уговорила Лизавету подготовить Люду к гимназии. Тем более, что, казалось, проблем быть не должно: девочка тихая, спокойная, незлобная.       — Зоя Михайловна, вы уж простите, но это — еще хуже, чем было с теми девочками, — произнесла Лизавета после десяти минут первого урока.       — В чем дело? — удивилась Зоя.       — Сидит, смотрит в окно, ничего не хочет, не пойми о чем думает, а на мои замечания отвечает, что учеба — это баловство, — ответила Лизавета.       Слова Лизаветы Зоя передала Эльвире Марковне. Чуть подумав, женщина произнесла:       — Может, со второго раза получится?       Вечером Эльвира Марковна, как ей казалось, провела длинный разговор с Людой, почему важно учиться, видела, как девочка смотрит на нее преданными глазами, а потом, после слов о том, что завтра она пойдет учиться и на этот раз будет именно учиться, а не смотреть куда-то, услышала шокирующий ответ:       — Мама, я никуда не пойду. Учиться — это баловство.       После ответных слов Эльвиры Марковны девочка добавила:       — Тятька всегда говорил, что учеба — это баловство для богатых.       На следующий день Эльвира Марковна со вздохом пришла к Зое:       — Зоенька, а знаешь, в чем самая большая проблема?       Не дожидаясь ответа, женщина добавила:       — Я ее за все эти слова выдрать как сидорову козу не могу. Мне жалко. Она говорит, что тятька сказал, что учеба — это баловство для богатых, я сразу вспоминаю уже своего тятьку, который говорил именно так. Она говорит, что не пойдет никуда, так как Настасье нужно помогать, она одна не справится — я мамку вспоминаю, которая говорила, что ни в какую школу я не пойду, потому что она одна не справится.       — Матушка, все будет хорошо, — ответила Зоя.       Не успела молодая женщина сказать еще хоть что-нибудь, как в кабинет вошла Лизавета:       — Эльвира Марковна, конечно, я деньги люблю, но не до такой степени. Она необучаемая. Или вы просто поспешили, хотя те девочки были тоже в таком же возрасте и тоже ничего не хотели.       Получасовой монолог о том, как Люда ничего не хочет, думает о чем-то непонятном, смотрит в окно, не желает ее, Лизавету, слушать…       — Елизавета Васильевна, не торопитесь, — нехотя сказала Эльвира Марковна. — Я ее сегодня выдеру, а завтра она пожелает пойти учиться, чтобы не получить снова.       — Может быть, ей просто надо дать время и подождать? — Лизавета была чуть в ужасе от таких мер.       — Елизавета Васильевна, я двоих детей вырастила, третьего ращу, четвертую с четырнадцати лет воспитывала и из тех двух девочек, вроде, что-то может получиться, — ответила Эльвира Марковна.       Елизавета промолчала. Едва она вышла, Зоя сказала:       — Спасибо вам, матушка, хотя бы на том, что не уточнили, что «Зою Михайловну с четырнадцати лет воспитываю». Хотя не удивлюсь, если это и без того все или почти все знают.       Наверное, с такой странной реакцией Эльвира Марковна столкнулась впервые в жизни. Она, убеждая себя, что иного варианта нет, порола Люду, а та потихоньку плакала и подтверждала:       — Виновата, мама, виновата. Поделом, сама виновата. Жаль, что ничего не исправить.       — В чем виновата? — Эльвира Марковна уцепилась за эту мысль, откладывая ремень.       — Виновата, мама, в том, что тятька помер, — ответила Люда.       — Села и рассказала правду, — скомандовала Эльвира Марковна.       Люда села рядом и сказала:       — Я тятьку просила купить конфет, а он говорил, что нет денег. А потом он ушел работать и помёр там. А не просила бы я, может, не пошел бы. Был бы жив.       — Да твою же… — Эльвира Марковна едва сдержалась, чтобы не выматериться. — Я ей про Ивана, а она мне про Петра!       Ту, которая, по мнению женщины, умышленно начала заговаривать зубы и напрашиваться на жалость, жалеть было незачем. Уже вполне по велению разума, а не переступая через себя, Эльвира Марковна снова взяла в руки ремень и решила хорошенько воспитать бесстыдницу.       Вскоре Люда начала плакать в голос. Решив, что она на верном пути, Эльвира Марковна, не обращая внимания «на столь примитивные попытки разжалобить», продолжила свое занятие.       — Завтра не будешь учиться — выдеру уже как положено, — наконец, сказала Эльвира Марковна. — Неделю не сядешь.       — Мама! — Люда бросилась женщине на шею и разрыдалась еще сильнее. — Ты говорила, что если я не буду слушаться, ты обидишься и уйдешь. Я не слушалась и ты ушла! Мама, пожалуйста, не уходи! Куда я пойду, кому буду нужна?       Перед глазами Эльвиры Марковны будто появился Владимир с его уже бредовыми идеями. Недолго думая, Эльвира Марковна собралась и пошла куда-то.       — Мама, мамочка, миленькая, не уходи! — Люда рыдала в голос. — Не бросай меня! Меня тетка не возьмет, мне одна дорога — на улицу!       — Да успокойся ты, вечером вернется, — Оля пришла на крик. — Будешь орать — стукну!       — Точно вернется? — Люда не поверила своим ушам. — Точно вернется?       — Не будешь орать — вернется, — ответила Оля, уходя к себе.       Эльвира Марковна пришла к тому самому врачу, который лечил Владимира.       — Взяла из приюта девочку — показалась похожей на умершую дочь, — начала Эльвира Марковна. — А она, похоже, считает меня своей матерью, которая уже умерла. Но ладно это, она у меня учиться не хочет, я ее решила за это выдрать — она начала вообще бредить. Что виновата в том, что просила у тятьки конфет, тот пошел работать и поэтому умер. Я сперва подумала, что просто зубы мне заговаривает — ан-нет, не заговаривает, вправду так считает. Это что, все? Такая же идеофреничка вырастет? Владимир хотя бы после своей неудачной казни умом тронулся, а эта даже ничего натворить не успела…       Слова о том, что, как казалось Эльвире Марковне, после ее ухода Люда устроила такой крик, что отголоски были слышны даже на улице, постоянные слова девочки, что она рада, что мама вернулась, постоянное как будто выпадание из реальной жизни, то, как Люда частенько сидела на подоконнике, смотря в пустоту и, казалось, ни о чем не думая…       — Эльвира Марковна, может, наказывать за учебу и преждевременно, а что касается крика: вы же вернетесь, вот Люда и увидит, что вы возвращаетесь, — ответил врач. — Все рано или поздно пройдет, забудется. А что касается учебы, даже и не знаю, стоит ли туда водить. Так-то будут новые впечатления — больше шансов, что скорее придет в себя, но раз и учительнице это в тягость, даже не знаю, нужно ли…       — Значит, не идеофреничка, — Эльвира Марковна перекрестилась. — А то был у меня идеофреник, был… Недолго, но был…       Едва Эльвира Марковна переступила порог дома, как увидела, что Люда, до этого сидевшая на подоконнике и смотревшая на улицу, соскочила на пол и бросилась к ней на шею.       — Мама, ты вернулась! — воскликнула девочка. — Вернулась!       — Если я ухожу, то все равно вернусь, как же иначе? — ответила Эльвира Марковна.       — Мама, мамочка, миленькая, не уходи никуда! — не отпуская Эльвиру Марковну, сказала Люда. — Не бросай меня! Мне только одна дорога — на улицу! Хоть каждый день, хоть по два раза в день бей меня, только не выгоняй на улицу! У тебя же такой муж хороший, он не будет против, что ты забрала меня к себе!       — Люда, я тебя не брошу, не переживай, — ответила Эльвира Марковна.