Призрение без презрения

      Если бы Филатова спросили, как должно выглядеть счастье, он велел бы замолчать спрашивающего и внимательно слушать. Наблюдать за смущающейся и унижающейся Зоей было великолепно.       «Как будто в рай попал, — подумал Филатов. — Мечты сбываются! И даже без номеров все обошлось, она и так в грязь себя втоптала».       …я не Христос, всех обогреть не смогу… — доносились до Филатова обрывки фраз.       — За богохульство привлечь? — шепнул мужчина Николаю, однако тот не ответил, не менее внимательно слушая Зою.       …да, я здесь, при свидетелях говорю, что тех, кто попал ко мне маленьким, не брошу в десять лет, но старше десяти лет я принимать не могу. И, судя по всему, эту мою мысль неправильно поняли. Или я не очень четко все сказала. А ту девочку — ей же десять лет, она не старше десяти, вот и взяла…       — Неубедительно, аргументировка еще хуже, чем у нее в суде, — довольно сказал Филатов. — Ну что сказать, посмотреть, как Геллер унижается на публику — это еще лучше, чем она бы в номерах была.       — Она и была в номерах, — уточнил Николай. — Но не так была.       Зоя чувствовала, что вот-вот и упадет в обморок. Но, казалось, присутствующие на приеме отнеслись к этому уточнению более чем спокойно, кроме того, кто-то и вправду подумал, что Зоя изначально все так и планировала. Те же, кто решил, что Зоя спешно выкручивается, тоже особенно не имели что-то против такой позиции: что поделать, не подрассчитала силы…       Зоя же, уйдя из центра внимания, села на край дивана.       — Поздравляю вас, Зоя Михайловна, с первыми раскрытыми глазами, — съехидничал Филатов. — Второй раз они раскроются, когда вот эти, кого вы уже взяли, такое начнут устраивать… За голову схватитесь! Может, прикроете лавочку, пока не поздно?       — Я просто уточнила то, что должна была уточнять сразу, — ответила Зоя. — Тех доведу до конца, с середины пути не смогу взять, так как изначально они шли иначе, другим путем.       Вскоре Филатов ушел, а Зоя, оставшись одна, вспомнила разговор с Эльвирой Марковной.       — Твой приют в исправительный дом превратят, — говорила женщина. — Оно тебе надо? Пойдут пачками пристраивать тех, кто даром на фабрике или в лавке не нужен. Кто, может, подает какие-то надежды, того отправят работать, а тебе, уж прости за прямоту, такую шваль наподкидывают, что детьми язык не повернется назвать! Срочно чтобы прекратила этот балаган! Я тебе помогать не буду, Татьяны в свое время хватило. А ты подумай о том, что вот это еще хуже Татьяны будет! Десять человек еще хуже Татьяны — да на кой черт они тебе нужны! Не справишься же! Бери маленьких и воспитывай из них людей, больше пользы будет!       — Матушка, а ее куда? — спросила Зоя, имея в виду Люду.       — Кто взял, пусть тот голову и ломает, — ответила Эльвира Марковна, но чуть позже согласилась прийти и посмотреть на воспитанницу.       Люда, одетая в новую чистую сорочку, сидела с ногами на подоконнике, скрестив руки и смотря в окно. Одежду до сих пор не нашли, поэтому девочка ходила в таком виде. Аккуратно причесанные светлые волосы лежали легкими волнами, взгляд был направлен куда-то вдаль.       — Встала бы хоть, начальница пришла, — сказала воспитательница Люде, однако та ее не услышала.       — Зоя Михайловна, вот так и живем, — воспитательница обратилась уже к начальнице. — Как и было велено, подзатыльники не раздаю, хотя тут бы следовало.       — Она же не привыкла, пусть пообвыкнется, — ответила Зоя и посмотрела на Эльвиру Марковну.       Казалось, Эльвира Марковна была в той же прострации, что и Люда.       — Матушка, что с вами? — спросила Зоя.       — В прошлое чуть ударилась, — ответила женщина и произнесла, не обращаясь ни к кому. — Людочка.       Люда сразу же отреагировала и, удивленно посмотрев на пришедших, вскочила с подоконника и, подбежав к Эльвире Марковне, воскликнула:       — Мамочка! Миленькая! Ты живая! Ты нашла меня! Увидела!       — А за вот такое подзатыльник можно? — уточнила воспитательница. — Это же к каждой женщине так будет бегать. Надо же, сроду бы не подумала, что до такого додумается.       — Выйдите, — сказала Эльвира Марковна.       Зоя вышла в другое помещение, воспитательница пошла следом за ней.       — Вот сроду бы не подумала, что ма… — на слове «матушка» Зоя запнулась и не очень уместно поправилась, — мадам на таком поплывет. Вот что-то я не припомню, чтобы она вот так бросалась обнимать своих воспитанниц.       Краем глаза Зоя глянула в то помещение и увидела, что Эльвира Марковна плачет. Скорее повернувшись обратно, молодая женщина сказала:       — Неожиданно, конечно.       — Ласковый теленок двух маток сосет, — ответила воспитательница. — Что же она к своей тетке так не ластилась? Может, и не выгнала бы. Или только теперь опомнилась.       — Людочка, я на мгновение, я никуда не уйду, мы скоро будем жить вместе и уже никогда не расстанемся, — Эльвира Марковна поцеловала девочку, вытерла слезы и пришла к Зое. — Зоя Михайловна, Константин Алексеевич, надеюсь, войдет в положение и оформит все документы. А если не оформит — я ее просто заберу, без усыновления. Ничего страшного, перепишете бумаги, что ее у вас не было, или лучше не переписывать? В общем, Александр Васильевич меня потом проконсультирует.       Видя, что Зоя до сих пор не поняла ничего, Эльвира Марковна добавила:       — Вспомните семейную фотографию с Владимиром, на которой из присутствующих я одна живая.       Зоя посмотрела вслед Эльвире Марковне, а потом, с трудом сдерживая нецензурный оборот, выдохнула:       — У нее же была дочь, которая умерла. Вот чуть ли не Людой и звали. Я же ей имя девочки не называла.       Воспитательница скромно промолчала, не желая озвучивать вслух что-то, вроде: «Меньше народу — легче жить».       Эльвира Марковна вернулась вскоре. Женщина держала в руке пальто и платок.       — Людочка, пойдем домой, — произнесла она.       Смотря на Люду, Зоя могла сделать однозначный вывод: в своих грезах Люда шла домой не с Эльвирой Марковной, а некой уже умершей матерью.