Право на спасение

      Спустя несколько дней в замок прибыли лучшие портные города. Чонгук вызвал их, чтобы полностью обновить гардероб Тэхёна. Тэхён стоял на невысоком подиуме в малой гостиной, пока двое мужчин с измерительными лентами суетились вокруг него. Он всё еще инстинктивно задерживал дыхание и выпрямлял спину до хруста, когда лента касалась его талии, но теперь над ним не стоял отец с тростью. В кресле неподалеку сидел Чонгук в своей неизменной белой рубашке, наблюдая за процессом. — Господин Ким, — обратился старший портной, раскладывая на столе десятки рулонов ткани. — Генерал распорядился, чтобы вы сами выбрали то, что вам по душе. Здесь есть лучший атлас, тяжелый бархат, нежнейший шелк и тонкая шерсть. Тэхён растерянно посмотрел на это разнообразие красок: глубокий изумрудный, полночный синий, винный, золотистый... Он робко коснулся пальцами отреза мягкого бархата цвета ночного неба. — Мне... правда можно выбрать любой? — он украдкой взглянул на Чонгука. — Любой, Тэхён. И сколько захочешь, — кивнул Генерал. Тэхён долго бродил между столами. Он выбирал ткани по тактильным ощущениям — те, что были самыми мягкими и нежными к его всё еще заживающей коже. Но была одна странность: он обходил стороной все рулоны белого цвета. Белый напоминал ему о том самом бале, о залитой кровью рубашке и о том, как он должен был выглядеть «чистым» для продажи. Когда Тэхён закончил, он указал на несколько насыщенных, темных и теплых оттенков. — Только эти, — тихо сказал он. — И... если можно, я не хочу ничего белого. Больше никогда. Чонгук внимательно посмотрел на него, понимая этот молчаливый протест против прошлого, и едва заметно кивнул портным.       Через неделю в замок доставили целую гору коробок. Чонгук лично присутствовал при примерке. Тэхён доставал наряды один за другим и не верил своим глазам. Там были роскошные сюртуки, легкие домашние халаты и прогулочные костюмы из всех тех тканей, к которым он прикоснулся. Темно-синие, графитовые, бордовые, кофейные... Но самое главное — все они были сшиты по новому фасону. Тэхён надел один из костюмов и замер перед зеркалом. Одежда сидела идеально, подчеркивая его природную грацию и то, как он прибавил в весе, но она нигде не давила. Никаких жестких каркасов, никаких скрытых утяжек. — Генерал... тут всё, что я выбрал, — Тэхён обернулся к Чонгуку, прижимая к себе мягкий рукав нового сюртука. — Вы заказали наряды из каждой ткани? — Я заказал всё, что тебе понравилось, — спокойно ответил Чонгук, подходя ближе. — Кроме белого. Я запомнил. Тэхён почувствовал, как к горлу подступил ком. Это была не просто одежда — это была еще одна степень свободы. Он больше не был куклой в белом атласе. Он был человеком, который имел право на собственный вкус и собственный цвет. — Спасибо... — выдохнул он, и в этом слове было гораздо больше смысла, чем просто благодарность за подарок. Чонгук коснулся его плеча, ощущая под пальцами дорогую, плотную ткань. — Тебе очень идет. Теперь, когда у тебя есть одежда для прогулок, не хочешь ли ты завтра утром выйти со мной в дальний сад? Там зацвели вишни.

***

      Весна окончательно вступила в свои права, превратив поместье Генерала в настоящий рай. Огромный сад, годами знавший лишь строгую дисциплину и порядок, теперь утопал в нежно-розовых лепестках цветущих вишен и яблонь. Тэхён вышел на дорожку в одном из своих новых костюмов — винного цвета, который удивительно подчеркивал теплоту его кожи и блеск глаз. Сначала он шел осторожно, по привычке оглядываясь на Чонгука, который следовал за ним в своей неизменной белой рубашке. Но свежий воздух, напоенный ароматами цветов, и осознание того, что его тело больше не сковано, подействовали на него как дурманящее вино. В какой-то момент Тэхён не выдержал. Он сорвался с места и побежал по мягкой траве. Его движения были легкими, почти летящими — без корсета он чувствовал себя невесомым. — Господин, догоняйте! — со смехом крикнул он, и этот звук, чистый и искренний, заставил Чонгука замереть на месте. Тэхён забежал в самую гущу цветущих деревьев. Он прятался за толстыми узловатыми стволами, то и дело выглядывая из-за них с озорной улыбкой. Его волосы растрепались, на плечи падали розовые лепестки, а на щеках горел яркий, живой румянец. Он то исчезал в облаке цветов, то снова появлялся, подмигивая Генералу, который медленно шел следом, не в силах отвести взгляд. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то окончательно ломается. Весь его боевой опыт, все его шрамы и суровая выправка отступили перед этим моментом. Он видел не «спасенный долг» и не «израненного юношу». Он видел Тэхёна — сияющего, свободного и невероятно прекрасного в своем мимолетном счастье.       В какой-то момент Чонгук ловко перехватил его у старого дерева. Тэхён, запыхавшись и смеясь, попытался снова ускользнуть, но Генерал быстро, но бережно обхватил его со спины, прижимая к себе. Тэхён замер, чувствуя затылком теплое дыхание Чонгука и ритмичный стук его сердца. Генерал уткнулся носом в его макушку, вдыхая запах весны и волос Тэхёна. Его руки, сомкнувшиеся на талии юноши, больше не были руками воина — они были колыбелью для этого хрупкого существа. — Попался, — тихо прошептал Чонгук. Тэхён перестал смеяться. Он медленно развернулся в его руках, всё еще тяжело дыша. Они стояли так близко, что лепестки вишни застревали у них на плечах, объединяя их в этом маленьком мире. Тэхён посмотрел в глаза Чонгуку и увидел там то, чего никогда не встречал раньше: не похоть, не жалость, а глубокое, осязаемое обожание. Чонгук смотрел в эти сияющие глаза и понимал, что пропал. Он влюбился — окончательно и бесповоротно — не в красоту этой «живой куклы», а в эту смелую душу, которая смогла снова научиться смеяться после всего пережитого ада. — Вы... вы так смотрите на меня, — прошептал Тэхён, краснея. — Потому что ты — самое прекрасное, что когда-либо видел этот старый сад, — ответил Чонгук, притягивая его еще ближе и понимая, что теперь он никогда не выпустит его из этого объятия.       Пройдя через гущу цветущих вишен, они вышли к залитому солнцем склону, за которым открывался вид на небольшое, уединенное поле. Оно было усыпано первыми весенними цветами, а внизу, лениво изгибаясь, протекала узкая речка, чьи воды искрились под яркими лучами, словно рассыпанные алмазы. Чонгук присел под раскидистым дубом, чья молодая листва создавала ажурную тень. Он прислонился спиной к мощному стволу, вытянув ноги, и просто наблюдал. Тэхён же, казалось, совсем забыл о страхе. Он выбежал на самую середину поля и закружился, раскинув руки в стороны. Его новый бордовый костюм развевался на ветру, а смех — звонкий, чистый, без капли прежней горечи — летел над травой, смешиваясь с журчанием воды. Он бегал от одного цветка к другому, то и дело оглядываясь на Чонгука, проверяя, смотрит ли тот на него. — Посмотрите, Господин! — крикнул он, запыхавшись, и снова завертелся на месте, пока голова не пошла кругом. — Я чувствую себя таким легким! Словно я сам стал ветром! Чонгук смотрел на него, и в груди становилось тесно от нежности. Он видел, как Тэхён подбежал к берегу речки, присел у воды, а потом снова вскочил, смеясь над какой-то своей мыслью. В лучах полуденного солнца, на фоне этой бушующей жизни природы, Тэхён казался существом из иного мира — слишком чистым для той грязи, в которой его пытался утопить отец.       Когда Тэхён, окончательно запыхавшись, вприпрыжку вернулся к дубу и, смеясь, упал на траву прямо у ног Генерала, Чонгук протянул руку. Он осторожно убрал прилипший к виску Тэхёна локон и коснулся его горячей от бега щеки. Тэхён замер, его смех перешел в тихое дыхание. Он преданно заглянул в глаза Чонгуку, ожидая привычной команды или похвалы. — Ты даже не представляешь, что ты делаешь со мной, — негромко произнес Чонгук, и его голос дрогнул от переполнявших его чувств. — Ты — свет очей моих, Тэхён. Тэхён затаил дыхание. Эти слова, сказанные так просто и искренне, ударили в самое сердце сильнее любой плети. «Свет очей моих» — его никто никогда не называл так. Его называли «товаром», «куклой», «долгом», но не светом. Юноша медленно подался вперед и робко положил свою ладонь поверх руки Генерала, прижимая её к своей щеке. — Тогда я буду светить только для вас, — прошептал он, и в этом поле, под сенью старого дуба, их мир окончательно стал общим.