Право на спасение

      Запах старой бумаги и дорогого коньяка в кабинете главы рода Ким всегда означал одно — чья-то жизнь только что была продана. В тот вечер закат окрасил поместье в кроваво-медные тона, но внутри кабинета было холодно. Семнадцатилетний Сунхо стоял у высокого окна, сжимая пальцами край своей шелковой накидки. Ткань была такой тонкой, что казалась второй кожей, но она не грела. В свои юные годы он был воплощением благополучия: мягкие черты лица, еще не тронутые горечью, здоровый румянец и та самая статная полнота, о которой шептались все свахи города. Его широкие бедра и мягкие изгибы тела считались признаком благородства. В этом доме его не считали человеком — он был «цветущим садом», который наконец принес плоды. Родители Сунхо стояли чуть поодаль, их лица сияли почти религиозным восторгом. Они смотрели на сына не с любовью, а с гордостью ювелиров, вырастивших алмаз в десять карат. За такого «наследника» можно было выручить вдвое больше, чем за любого другого омегу в округе.       Дохён сидел в глубоком кожаном кресле, утопая в тени. Он медленно, с тягучей небрежностью, окинул Сунхо взглядом. Это был взгляд мясника, выбирающего лучший отруб. — Он выглядит... достойно, — голос Дохёна прозвучал как хруст сухого льда. — Пожалуй, единственный в вашем роду, кто не напоминает облезлого уличного кота. Такая стать — редкость. Он встал и медленно обошел Сунхо по кругу. Мальчик затаил дыхание. Он чувствовал, как тяжелый, душный запах альфы — смесь табака и старой кожи — обволакивает его, вытесняя его собственный природный аромат свежей мяты. — Надеюсь, он так же плодовит, как и хорош собой, — Дохён остановился прямо перед Сунхо и, не спрашивая позволения, грубо приподнял его подбородок кончиком своей трости. — Кости широкие, взгляд покорный. Хороший материал. — Уверяю вас! — поспешно вставила мать Сунхо, шагнув вперед и сложив руки на груди в угодливом жесте. — Он — наш лучший плод. С самого детства мы кормили его только лучшим, следили за каждым шагом. Он послушен, здоров и идеально сложен. Он принесет вам крепкое потомство, господин Ким. Сунхо закрыл глаза. В голове набатом били мечты, которые только что начали рассыпаться в прах. Ему хотелось закричать, что он мечтает играть на пианино, что он хочет видеть мир за пределами этих золоченых заборов, а не становиться «выгодным вложением». Он хотел быть человеком, а не «активом». Но правила были жестоки. В этом кабинете, среди шкафов с пожелтевшими фолиантами , жизнь омеги была лишь строчкой в бухгалтерской книге. — Хорошо, — Дохён отпустил подбородок юноши и вернулся к столу. — Подписываем. Перо скрипнуло по бумаге — этот звук Сунхо запомнит на всю жизнь. Это был звук закрывающейся тюремной двери. С этого минутного росчерка пера жизнь Сунхо превратилась в медленное угасание. То, что Дохён называл «статью», он начал методично уничтожать, стоило им переступить порог его поместья. Красота Сунхо не вызывала у мужа восхищения — она вызывала лишь жажду власти. Ему нужно было не просто владеть этим «цветом», ему нужно было сорвать его и растереть в пыль.       Через месяц случится первый побег. Будет кровь на мраморе и первый шрам на бедре от тяжелого перстня.

***

      Два года в поместье Ким пролетели для Сунхо как затянувшийся кошмар под толщей воды. Румянец, который когда-то так выгодно продали его родители, окончательно смыло слезами. Зима в тот год выдалась свирепой. Окна кабинета Дохёна покрылись морозными узорами, напоминающими тюремные решетки. Именно в такую ночь, когда ветер выл в каминных трубах, на свет появился Тэхён. Сунхо лежал на широкой кровати, изнеможденный и бледный. Каждый вздох давался ему с трудом — старый шрам на бедре, полученный при попытке побега, ныл от холода и напряжения, словно напоминая: ты привязан к этому месту еще крепче, чем раньше. Когда в тишине комнаты раздался первый, тонкий и пронзительный крик, Дохён, стоявший у окна с неизменным бокалом коньяка, даже не вздрогнул. Он медленно повернулся, и в свете догорающих свечей его лицо выглядело как маска из серого камня. — Омега, господин Ким, — шепнул лекарь, бережно передавая сверток отцу. Дохён подошел к кровати. Его тяжелые шаги отозвались гулом в голове измученного Сунхо. Альфа не проявил нежности. Он лишь прищурился, рассматривая крошечное существо. От ребенка исходил едва уловимый, чистый аромат лаванды — он был настолько хрупким, что удушливый запах табака и коньяка, исходящий от Дохёна, казался ядом. — Лаванда... — Дохён хмыкнул, коснувшись пальцем виска младенца. — Слишком мягко. Но разрез глаз... черты лица будут стоить целое состояние, когда он подрастет. Из него выйдет образцовый товар. Сунхо, превозмогая слабость, потянулся к сыну. Его руки дрожали, когда лекарь наконец переложил ребенка ему на грудь. В этот момент мир вокруг перестал существовать. Не было больше холодного Дохёна, не было боли в изувеченном теле. Был только этот крошечный, влажный и горячий комочек жизни. — Мой... — одними губами прошептал Сунхо, прижимаясь щекой к мягкому, бесшерстному темени сына. Он чувствовал, как пульсирует родничок под его кожей, и эта пульсация казалась ему самым важным звуком во вселенной. — Я не дам ему стать таким, как я. Дохён, услышав это, лишь холодно улыбнулся, не скрывая презрения. — Ты дашь ему всё, что я прикажу, Сунхо. Ты вырастишь из него шедевр, который я смогу выгодно вложить. Я потратил на тебя слишком много времени, чтобы этот омега вырос обычной посредственностью.       Дохён вышел, и звук тяжелой дубовой двери стал первой точкой в истории Тэхёна. Сунхо сидел в полумраке, баюкая сына. Малыш еще не знал, что его красота, его нежный запах и эти огромные, еще не сфокусированные глаза уже занесены в долговую книгу его отца. — Мы найдем выход, маленький мой, — шептал Сунхо, баюкая спящего Тэхёна. — Мы обязательно найдем. За окном продолжала бушевать метель. Тэхён спал, еще не зная, что через несколько лет на его голове уже будут те самые темные кудри, в которые папа будет прятать свое лицо от ужаса, а его единственная игрушка превратится в пепел.

***

      К шести годам Тэхён стал удивительно красив — той самой хрупкой, почти болезненной красотой, которая заставляла случайных гостей поместья замирать в восхищении. Его кожа была бледной, как лучший саксонский фарфор, а темные кудри, о которых так мечтал когда-то Сунхо, теперь мягкими волнами обрамляли лицо. Но в его глазах, слишком больших и серьезных для ребенка, уже не было детского любопытства. Там поселилось ожидание удара. — Спину, Тэхён. Плечи назад, — голос Дохёна раздался над самым ухом мальчика. Тэхён стоял в центре большой залы на невысоком постаменте. На нем был костюм из тяжелого темно-синего бархата с кружевным воротником, который нещадно колол шею. Портной суетился вокруг него, вкалывая булавки в ткань, а Дохён наблюдал за процессом, словно принимал работу над скульптурой. — Он слишком часто сутулится, — холодно заметил Дохён, постукивая тростью по паркету. — Сунхо, ты плохо следишь за его осанкой. Если он вырастет согбенным, как старик, его цена упадет втрое. Сунхо стоял у стены, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. Он видел, как Тэхён незаметно морщится, когда булавка портного случайно задевает кожу, но мальчик не издает ни звука. В шесть лет Тэхён уже знал: жаловаться — значит удвоить наказание. — Я прослежу за этим, Дохён, — тихо ответил Сунхо, стараясь не смотреть сыну в глаза, чтобы не расплакаться от собственного бессилия. — Сегодня вечером приедет учитель этикета, — Дохён подошел к Тэхёну и, приподняв его лицо за подбородок, внимательно осмотрел зубы, как у породистого щенка. — И завтра на завтраке ты будешь сидеть с нами. Никаких детских капризов. Ты должен научиться держать приборы так, словно в твоих жилах течет не кровь, а расплавленное золото. Когда Дохён и портной вышли, зала погрузилась в тяжелую тишину. Тэхён медленно выдохнул и спрыгнул с постамента. Его ноги затекли от долгого стояния, но он не побежал к папе. Он просто подошел и уткнулся лбом в его ладонь. — Папа, — прошептал он, — а золото больно плавится? Сунхо вздрогнул. Он опустился на колени перед сыном, поправляя его кудри, в которых все еще запутался запах лаванды. — Почему ты спрашиваешь, маленький мой? — Отец сказал, что оно у меня в жилах. Наверное, поэтому мне иногда так тяжело дышать. Оно тяжелое, да? Сунхо зажмурился, прижимая ребенка к себе. Он чувствовал, как под бархатным пиджаком бьется маленькое, испуганное сердце. Тэхён в свои шесть лет уже начинал превращаться в то, что хотел видеть Дохён — в идеальную, безжизненную куклу. — Золото — это просто металл, Тэхён-и, — шептал Сунхо, целуя его в макушку. — В тебе течет жизнь. Помни об этом. Даже если он заставит тебя замолчать, твоя музыка... твои мысли останутся твоими. В тот вечер Тэхёну впервые не разрешили взять с собой в постель даже одеяло, которое папа сшил для него. Дохён решил, что «наследник» должен привыкать к строгости.       Тэхён лежал в своей огромной, холодной кровати, глядя на лунный свет, и его маленькие пальцы непроизвольно перебирали край простыни, словно разучивая первые аккорды невидимой мелодии. Он еще не знал, что завтра за этим самым роялем начнется его многолетний ад.