Право на спасение

      В шестнадцать лет утро Тэхёна превратилось в изнурительный ритуал. Это время было необходимо, чтобы «собрать» образ идеального омеги. Сначала на его бледное, почти прозрачное тело надевалась рубашка. Это был тончайший шелк, настолько невесомый, что он должен был ласкать кожу, но для Тэхёна эта ткань была первым слоем его тюрьмы. Рубашка имела высокий воротник-стойку, который плотно обхватывал горло, не давая Тэхёну даже возможности свободно сглотнуть от волнения. А затем наступал момент «огранки». Поверх рубашки надевался корсет. Это не был скрытый бельевой элемент — это был декоративный шедевр из плотной ткани, расшитый шелковыми нитями и украшенный витиеватыми узорами. Он закрывал всё туловище от самой груди и чуть ниже талии. Дохён сам брался за шнуры, стоя за спиной сына. Он затягивал их с такой силой, что Тэхён слышал, как стонет и трещит костяной каркас корсета. Ткань рубашки под корсетом собиралась в жесткие складки, которые под давлением впивались в кожу. Тэхён стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край туалетного столика, пока его талия не становилась неестественно тонкой, а спина — прямой, как лезвие ножа. — Дыши глубже, Тэхён, — насмешливо шептал Дохён, завязывая узел. — Омега твоего статуса должен привыкнуть к тому, что воздух — это роскошь, которую нужно заслужить.       Самым изощренным было то, что Дохён использовал эту одежду для пыток. Он ненавидел следы на лице, но обожал осознание того, что под великолепным нарядом скрывается гниющая рана. Если Тэхён фальшивил на уроке музыки или его взгляд на обеде был недостаточно покорным, Дохён не заставлял его раздеваться. Он наказывал его прямо в этом парадном облачении. Он брал тяжелый ремень с массивной серебряной пряжкой и наносил удары по пояснице, прямо поверх узорчатого корсета. Жесткий каркас корсета не смягчал удар, а наоборот — распределял боль по всем ребрам, вминая ткань рубашки в плоть. Пряжка рассекала шелк рубашки под корсетом, и Тэхён чувствовал, как по спине начинает ползти липкое тепло. Самое страшное начиналось после. Дохён запрещал ему снимать одежду до глубокой ночи. Тэхён был обязан сидеть в гостиной, читать или играть на рояле, пока кровь пропитывала белую рубашку и медленно засыхала, склеивая ткань с разорванной кожей. Каждый раз, когда он двигал плечом или менял позу, подсохшая рубашка сдирала свежую корку с раны, заставляя его снова и снова проживать вспышку боли. Но внешне… внешне он оставался безупречным. Расшитый корсет скрывал бурые пятна, а высокий воротник рубашки маскировал судорожные движения кадыка.       Единственным моментом облегчения были те два часа после полуночи, когда Дохён уходил в свой кабинет. Тэхён, дрожащими от напряжения руками, распутывал узлы шнуровки. Когда корсет наконец спадал на пол, юноша буквально падал на кровать, хватая ртом воздух, словно утопающий. Он не смел зажигать свечу. В темноте он доставал свою музыкальную шкатулку. Механический звук латунных зубцов, цепляющих валик, был для него громче любого оркестра. Тэхён подносил шкатулку к самому лицу, вдыхая запах металла и лавандового масла, которым Сунхо тайно пропитывал его постель, чтобы заглушить запах крови и лекарств. Эта музыка была «неправильной». В ней не было математической точности сонат, которые требовал отец. В ней был ритм свободы — рваный, дерзкий, живой. Тэхён закрывал глаза и представлял, что эти звуки — это шаги кого-то очень сильного, кто однажды придет и сорвет с него этот расшитый золотом панцирь, даже если вместе с корсетом придется сорвать и саму кожу.

***

      В тот вечер в малой гостиной было слишком натоплено. Тэхён стоял на небольшом круглом подиуме, который обычно использовали для чистки парадных мундиров. На нем была его лучшая белая рубашка из шелка, чьи рукава подрагивали от каждого его вздоха. Корсет был затянут так нещадно, что Тэхён чувствовал, как его собственные ребра упираются в позвоночник. Расшитая парча корсета сверкала под светом сотен свечей, делая его талию неестественно, почти болезненно узкой. Двери распахнулись. Вошел Дохён, а за ним, тяжело отдуваясь, следовал лорд Пак. — Вот он, мой бриллиант, — голос Дохёна сочился гордостью коллекционера. — Посмотрите на эти линии, Пак. Ни одного изъяна. Лорд Пак не спеша обошел подиум. От него пахло несвежим табаком и дешевым мускусом, и этот запах, смешиваясь с чистым ароматом лаванды Тэхёна, вызывал у юноши тошноту. Пак остановился прямо перед Тэхёном. Юноша смотрел в пустоту, его взгляд был зафиксирован на стене, но он чувствовал, как липкий взгляд гостя ощупывает его лицо. — Красив, — прохрипел Пак. — Но не слишком ли он хрупок? Мне нужны гарантии, что он выдержит… мои аппетиты. Дохён усмехнулся и подошел к сыну со спины. — О, не сомневайтесь. За этим изяществом скрывается идеальное послушание. Тэхён, покажи лорду руки. Тэхён медленно поднял ладони. Пальцы были длинными и тонкими, но на костяшках виднелись едва заметные красные следы от недавнего урока музыки. Лорд Пак схватил его за запястье. Его пальцы, толстые и короткие, сжали тонкую кость так сильно, что Тэхён едва сдержал стон. — Кожа как шелк, — Пак провел большим пальцем по тыльной стороне ладони Тэхёна, а затем его взгляд опустился ниже, туда, где корсет резко обрывался, подчеркивая крутой изгиб бедер в узких штанах. — А что под корсетом? Нет ли там дефектов? Дохён на мгновение напрягся. Он знал, что прямо сейчас под расшитой тканью, на пояснице Тэхёна, алеют свежие рубцы от утренней порки. — Под корсетом только то, что принадлежит будущему владельцу, — быстро парировал Дохён, кладя руку на плечо сына. Он намеренно сжал пальцы на плечевом суставе Тэхёна, напоминая о молчании. — Я гарантирую чистоту каждой пяди его тела. Пак подошел вплотную. Его дыхание опалило шею Тэхёна. — Я хочу увидеть его за роялем через два года, — сказал он, обращаясь к Дохёну, но глядя в глаза Тэхёну. — Если он сохранит этот взгляд побитого щенка и эту талию… я заплачу любую сумму. Но помните, Ким: если на нем будет хоть одна лишняя царапина к моменту продажи — сделка аннулируется.       Тэхён стоял неподвижно, пока Пак продолжал обсуждать его стоимость, словно его здесь и не было. Внутри него, глубоко под корсетом и белой рубашкой, билось сердце, которое в этот момент окончательно превратилось в холодный камень. Когда они наконец вышли, Тэхён не пошевелился. Он продолжал стоять на подиуме, глядя в темноту за окном. В ту ночь он понял: его тело — это тюрьма, за которую люди готовы платить золотом. И его единственным спасением будет музыка, которую он никогда не сыграет для них.

***

      Это был вечер в Оперном театре. Весь свет империи собрался, чтобы посмотреть на «Бриллиант семьи Ким». Тэхён был ослепителен: белоснежная рубашка с тончайшим кружевом на манжетах сияла под огнями люстр, а короткий узорчатый корсет из черного бархата с серебряным шитьем делал его фигуру похожей на точеную статуэтку. Весь вечер Тэхён слышал только шепот: — Посмотрите на его талию… Неужели он настоящий? — Ким Дохён вырастил истинное сокровище. Какая грация, какая скромность в глазах. Тэхён улыбался. Эта улыбка была отрепетирована тысячи раз перед зеркалом под удары линейки. Он был идеальным фоном для триумфа своего отца. Но стоило им вернуться домой и дверям поместья закрыться, как триумф Дохёна превратился в ледяную ярость.

***

      — Зайди, — коротко бросил Дохён, направляясь в свой кабинет. Его трость глухо стучала по паркету, задавая ритм страха в груди Тэхёна. Как только дверь заперлась, Дохён обернулся. Его лицо было багровым от подавленного гнева. — Ты посмел… ты посмел заговорить с тем молодым графом без моего разрешения? Ты думал, я не видел, как ты кивнул ему? — Отец, он просто спросил о музыке… — начал было Тэхён, но Дохён со свистом рассек воздух своей тростью, сбивая вазу со стола. — Твоя музыка принадлежит мне! Твой взгляд принадлежит мне! — взревел Дохён. — Ты стоишь целое состояние, а ведешь себя как дешевая уличная омега, готовая заигрывать с каждым встречным! Он рывком сорвал с Тэхёна верх и развернул его спиной к себе. Тэхён даже не пытался бежать — он знал, что будет хуже. Его пальцы судорожно вцепились в край массивного дубового стола. Дохён схватил ремень с тяжелой пряжкой. Удары посыпались один за другим, безжалостно рассекая и без того натянутую ткань белой рубашки. Пряжка впивалась в кожу там, где заканчивался корсет, и там, где он сдавливал ребра. Тэхён кусал губы до крови, чтобы не кричать, но из его груди вырывались лишь глухие, рваные стоны. Каждый удар отдавался звоном в ушах. — Ты — вещь, Тэхён! — Дохён нанес последний, самый сильный удар, от которого шелк рубашки окончательно лопнул, обнажая полосу разодранной плоти. — И ты будешь вести себя как вещь. Дохён тяжело дышал. Он подошел к избитому сыну, который почти сполз по столу на пол, и, не испытывая ни капли жалости, грубо схватил его за густые темные волосы. Он рывком поднял голову Тэхёна, заставляя его посмотреть в свои безумные глаза. — Убирайся с глаз моих. Чтобы завтра ты был как новый. Дохён потащил его за волосы к двери. Тэхён, задыхаясь от боли и унижения, едва успевал передвигать ногами. Отец распахнул дверь и с силой вышвырнул его из кабинета. Тэхён рухнул на холодный мрамор коридора. Его расшитый корсет, еще недавно вызывавший восторг у сотен людей, теперь казался раскаленным железом, которое сдавливало его избитое тело. Он лежал на полу, уткнувшись лицом в ладони, а по его белой рубашке, на спине, медленно расплывались два ярко-красных пятна. В конце коридора в тени стоял Сунхо. Он прижимал руки к губам, чтобы не закричать, глядя на своего сына, брошенного на пол, как мусор.

***

      Сунхо бросился к сыну, как только дверь кабинета с тяжелым щелчком закрылась. Его сердце разрывалось от вида Тэхёна, который неподвижно лежал на холодном мраморе. Белая рубашка на спине превратилась в рваные лохмотья, сквозь которые сочилась кровь, пачкая дорогое кружево манжет. — Тэхён-и... мой маленький, — шептал Сунхо, глотая слезы. Он подхватил сына под руки, пытаясь поднять. Тэхён глухо застонал. Каждое движение отдавалось вспышкой боли, а корсет, всё еще туго затянутый на талии, не давал ему даже согнуться, чтобы облегчить страдания. Сунхо, который сам был едва ли крупнее сына, нашел в себе силы почти дотащить его до спальни. Они шли по темным коридорам, как два призрака, скрываясь от слуг и гнева хозяина. Когда они наконец оказались в комнате Тэхёна, Сунхо уложил его на кровать лицом вниз.       Дрожащими руками Сунхо начал распутывать узлы шнуровки. Когда корсет наконец ослаб и упал на ковер, Тэхён издал долгий, рваный выдох, больше похожий на хрип. Но самое страшное было впереди. Белая рубашка намертво присохла к глубоким рассечениям от пряжки. Сунхо принес таз с теплой водой и чистые тряпицы. — Потерпи, сыночек, потерпи, — причитал он, смачивая ткань. Как только влага коснулась ран, Тэхён вздрогнул всем телом. Он зарылся лицом в подушку, чтобы не закричать и не привлечь внимание отца. Сунхо медленно отделял шелк от окровавленной кожи, и с каждым снятым лоскутом обнажалась жуткая картина: багровые полосы, отек и содранная плоть. Когда спина была очищена, Сунхо начал втирать мазь из целебных трав. Но он заметил, что кожа Тэхёна под его пальцами становится пугающе горячей. К полуночи состояние Тэхёна резко ухудшилось. Началась лихорадка. Его тело, истощенное корсетами, голодом и постоянным стрессом, не выдержало последней экзекуции . Тэхёна начало бить крупной дрожью. Его фарфоровое лицо теперь пылало неестественным румянцем, а на лбу выступил холодный пот. — Холодно... папа, так холодно, — бредил он, пытаясь сжаться в комок, но раны на спине не давали ему пошевелиться. Сунхо в ужасе менял мокрые полотенца на его лбу. Тэхён метался по подушке, его голос становился всё тише. Сунхо прижал руку к губам, захлебываясь слезами. Он понимал: до бала осталось всего ничего. Если Тэхён не встанет, если лихорадка не отступит, Дохён убьет их обоих. Он накрыл сына самым теплым одеялом, но жар только усиливался, сжигая Тэхёна изнутри, словно само его тело пыталось сгореть дотла, лишь бы не достаться лорду Паку.