Право на спасение

      Спустя два дня лихорадка наконец отступила, оставив после себя лишь сильную слабость и липкую испарину. Тэхён открыл глаза, чувствуя, что сознание стало ясным. Боль в спине притупилась, превратившись в ноющую тяжесть под чистыми бинтами. В комнате было тихо. Чонгук, как и в прошлые ночи, был рядом. Он сидел за небольшим столом у окна, перебирая какие-то бумаги, но, услышав шорох простыней, немедленно поднялся. На нем снова была только простая рубашка, ворот которой был свободен, а рукава закатаны. — Пришел в себя, — негромко произнес Генерал, подходя к кровати. Он взял с подноса чашу с легким бульоном, от которой еще шел пар, и присел на край постели. Чонгук зачерпнул немного и поднес ложку к губам юноши. Но Тэхён, вместо того чтобы открыть рот, плотно сжал губы и отвернулся, пряча лицо в подушке. — Тэхён? — Чонгук нахмурился. — Нужно поесть. Тебе нужны силы, чтобы раны затянулись. — Нет... — едва слышно прошептал Тэхён. Его голос дрожал. — Я не буду... я не хочу. Чонгук отставил чашу и нахмурился сильнее. — Это не просьба, Тэхён. Твой организм истощен. Ты должен есть. Тэхён резко обернулся, и в его глазах, огромных на исхудавшем лице, блеснули слезы. Он судорожно вцепился пальцами в край одеяла. — Зачем? Зачем вы это делаете? — сорвался он на хриплый плач. — Я ничего не сделал... я не играл вам, я не приносил пользы... я просто лежу здесь и перевожу ваши продукты. Я не заслужил эту еду! Он сжался в комок, насколько позволяли повязки, ожидая, что за такие слова последует немедленный удар. В его мире еда всегда была наградой за идеальное поведение, за тонкую талию или за безупречную игру на рояле. Просто так его никогда не кормили. — Отец говорил... что бесполезный рот не должен есть, — всхлипнул Тэхён, зажмуриваясь. — Я не стою этого бульона. Оставьте меня... пожалуйста. Просто дайте мне умереть, если я не могу быть вам полезен. Чонгук слушал этот сбивчивый, полный ужаса монолог, и его сердце наполнялось такой тяжелой яростью на Дохёна, что пальцы невольно сжались в кулаки. Он глубоко вздохнул, заставляя себя сохранять спокойствие, и осторожно, почти невесомо, коснулся ладонью спутанных волос Тэхёна. — Посмотри на меня, — приказал он. Тэхён нехотя открыл глаза, дрожа от страха. — В этом месте, — медленно и четко заговорил Чонгук, глядя прямо в глаза юноше, — еду не «заслуживают». Здесь едят, потому что голодны. И здесь живут, потому что я так решил. Ты не вещь, Тэхён. И ты не обязан платить мне музыкой или послушанием за право дышать. Он снова взял ложку и твердо поднес её к губам Тэхёна. — Ты ешь, потому что я хочу видеть тебя живым. Этого достаточно. Ешь. Тэхён долго смотрел на Генерала, пытаясь найти в его лице привычную насмешку или скрытую угрозу, но видел только суровую, непоколебимую решимость защитить его даже от самого себя. Дрожащими губами он наконец принял первую ложку, и по его щекам снова покатились слезы — на этот раз не от боли, а от осознания того, что его жизнь впервые имела ценность сама по себе.       Когда Тэхён доел последнюю ложку, он выглядел совершенно обессиленным. Плач и внезапный всплеск эмоций отняли у него те крохи энергии, что успели накопиться за время сна. Он робко взглянул на Чонгука, ожидая, что теперь, когда «процедура» окончена, Генерал уйдет и снова станет холодным. Но Чонгук не ушел. Он отставил пустую чашу и внимательно посмотрел на Тэхёна. — Твои повязки нужно сменить, — сказал он, поднимаясь и доставая из шкафчика чистую ткань и мазь с резким запахом трав. — Лекарь сказал, что раны должны быть чистыми. Тэхён послушно замер, когда Чонгук помог ему чуть развернуться. Генерал действовал удивительно ловко для человека, привыкшего держать меч. Когда бинты были сняты, Чонгук на мгновение задержал дыхание. Спина Тэхёна, изборожденная свежими рубцами и старыми шрамами, выглядела страшно. — Это... очень уродливо? — тихо спросил Тэхён, чувствуя на своей коже холодный воздух и обжигающий взгляд Чонгука. — Отец говорил, что я теперь испорчен и на меня противно смотреть. Чонгук аккуратно начал наносить мазь. Его пальцы едва касались кожи, но Тэхён всё равно вздрагивал. — Твой отец — лжец, — отрезал Чонгук. — В этих шрамах нет ничего уродливого. Уродлив тот, кто их нанес. Для солдата шрамы — это история его выживания. Считай, что ты тоже прошел свою войну. Когда с перевязкой было покончено, Чонгук не стал накрывать его одеялом сразу. Он помог Тэхёну сесть, поддерживая его за плечи. Тэхён почувствовал, как кружится голова. Без корсета, который раньше искусственно держал его спину прямой, он чувствовал себя странно — словно его тело стало слишком мягким и неустойчивым. — Попробуй сделать вдох, — скомандовал Чонгук, придерживая его за талию. Его ладони были огромными, теплыми и накрывали почти все бока Тэхёна. Тэхён глубоко вдохнул. Его легкие расправились полностью, не встречая сопротивления китового уса и жесткой ткани. Это было так непривычно, что у него закололо в груди. — Больно? — быстро спросил Чонгук, заметив тень на его лице. — Нет... — Тэхён поднял на него глаза, в которых светилось детское удивление. — Просто... места так много. Внутри. Чонгук едва заметно улыбнулся — это была первая тень улыбки, которую Тэхён видел на его лице. — Можешь дышать так глубоко, как захочешь. Всё кончено. В этот момент в дверь осторожно постучали. Слуга сообщил, что ванна готова. Чонгук посмотрел на Тэхёна, который всё еще выглядел бледным и слабым. — Тебе нужно смыть пот и кровь. Я помогу тебе дойти. Тэхён испуганно вскинулся: — Вы... сами? Но я могу... я должен сам... Господин, вам не пристало помогать такому, как я. — В моем доме «пристало» то, что я считаю нужным, — Чонгук одним движением подхватил его под спину там где было меньше ран и колени, поднимая на руки. Тэхён инстинктивно обхватил его шею руками, прижимаясь лбом к плечу в белой рубашке. Он чувствовал запах пороха, дорогого мыла и кожи — запах силы, которая теперь не угрожала ему, а закрывала от всего мира.       Чонгук принес Тэхёна в просторную купальню, где в мраморной чаше уже дымилась вода, пахнущая успокаивающими травами. Генерал осторожно опустил юношу на резную скамью, застеленную полотенцами. Тэхён сидел, низко опустив голову, и мелко дрожал — не от холода, а от смущения и глубоко засевшего страха. — Я сам справлюсь... — прошептал он, пытаясь трясущимися руками ухватиться за край своих домашних штанов. — Вам не нужно на это смотреть. Чонгук ничего не ответил. Он просто опустился на одно колено рядом с ним и мягко отвел руки Тэхёна в сторону. Его движения были лишены какой-либо грубости. — Ты едва держишься на ногах, Тэхён. Если ты упадешь в воду и захлебнешься, все мои старания пойдут прахом, — спокойно произнес он. Когда Тэхён остался без одежды, он попытался прикрыться руками, сгорая от стыда за свою худобу и изуродованную спину. Он ждал, что Чонгук сейчас разочарованно вздохнет или скажет что-то резкое, увидев, насколько жалким выглядит «товар» вблизи. Но Генерал лишь молча помог ему забраться в теплую воду. Тэхён всхлипнул, когда вода коснулась ран, но тепло быстро притупило боль. Чонгук взял кусок дорогого мыла и мягкую губку. Он начал бережно смывать с плеч и рук Тэхёна остатки запекшейся крови и лихорадочного пота. — Почему вы так добры ко мне? — Тэхён наконец решился задать этот вопрос, глядя на то, как широкая ладонь Генерала осторожно поддерживает его за локоть. — Мой отец говорил, что такие люди, как вы, покупают нас только для того, чтобы ломать еще сильнее. Что вы любите видеть слезы и слышать крики. Чонгук на мгновение замер. Он посмотрел на Тэхёна — на его тонкую шею, на испуганные глаза — и его голос прозвучал тише обычного: — Тебя ломали всю жизнь, Тэхён. В этом нет никакой чести — добивать того, кто уже лежит на земле. Твой отец судит по себе. А я... я привык ценить жизнь выше, чем те, кто никогда не видел смерти. Он смыл пену с волос юноши, и Тэхён почувствовал, как вместе с грязью уходит та липкая тяжесть, которая тянулась за ним из отцовского дома. Когда с купанием было покончено, Чонгук завернул его в огромное теплое полотенце и вынес обратно в спальню. На кровати уже лежала новая одежда принесенная служанкой. Тэхён замер, разглядывая её. Это была простая рубашка из тончайшего белого хлопка — без жесткого воротника, без шнуровок, без единой косточки или вставки. И такие же мягкие штаны. — Надень это, — сказал Чонгук, отворачиваясь к окну, чтобы дать юноше немного личного пространства. — Больше никаких корсетов. Никогда. В этом доме одежда служит для удобства, а не для пыток. Тэхён дрожащими пальцами натянул рубашку. Ткань коснулась кожи так нежно, что он почти не почувствовал её. — Господин Чон... — позвал он тихо. Чонгук обернулся. Тэхён стоял в лучах заходящего солнца, в этой свободной рубашке, которая была ему немного велика, и выглядел впервые по-настоящему живым. — Спасибо, — Тэхён низко поклонился, и на этот раз это был не поклон раба, а жест искренней благодарности. — Я не знаю, как мне отблагодарить вас. У меня ничего нет. — У тебя есть твоя жизнь, — отрезал Чонгук, подходя ближе и поправляя ему воротник. — Просто начни ею пользоваться. Это будет лучшей благодарностью.

***

      Прошло несколько недель. Весна в этом году была ранней и стремительной: за окнами замка уже пробивалась первая зелень, а воздух, влетающий в открытые окна, стал сладким и свежим. За это время Тэхён заметно изменился. Благодаря заботе лекаря и настойчивости Чонгука, который лично следил, чтобы юноша ел трижды в день, его лицо перестало быть мертвенно-бледным. Скулы смягчились, на щеках появился едва заметный, здоровый румянец, а глаза больше не казались провалами в пустоту. В свободных светлых рубашках и мягких штанах он выглядел изящным, но уже не таким болезненно хрупким, как в ту ночь на балу. Однако, несмотря на внешнее преображение, страх всё еще жил глубоко внутри него, как затаившийся зверь. В то утро Чонгук нашел его в малой гостиной. Тэхён стоял у окна, завороженно глядя на цветущие сады, но стоило дверям открыться, как он вздрогнул и инстинктивно спрятал руки за спину, принимая покорную позу поклона. — Тэхён, я ведь просил тебя не вскакивать каждый раз, когда я вхожу, — негромко произнес Чонгук. Генерал был в своей привычной домашней одежде — всё та же белая рубашка с расстегнутым воротом. Он подошел ближе, замечая, как юноша опустил взгляд в пол. — Простите, господин... это привычка, — тихо ответил Тэхён. Чонгук остановился в паре шагов, изучая его. Тэхён действительно похорошел: солнечный свет золотил его каштановые волосы, которые теперь блестели, а не висели тусклыми прядями. Но он всё еще боялся сделать лишний вдох или громко заговорить. — Ты сегодня почти ничего не съел за завтраком, — заметил Чонгук, внимательно наблюдая за реакцией юноши. — Снова считаешь, что «не заслужил»? Тэхён замялся, теребя край длинного рукава рубашки. — Нет, просто... я боюсь, что если я стану прежним... если я снова буду выглядеть «хорошо», то вы... или кто-то другой захочет меня продать. Отец всегда говорил, что моя красота — это только способ набить цену. Он поднял на Чонгука глаза, полные затаенной боли. — Я боюсь, что эта весна — просто затишье перед новой бурей. Что вы поправите мое здоровье только для того, чтобы передать меня другому лорду за еще больший долг. Чонгук почувствовал, как внутри него вскипает тяжелая волна гнева на Дохёна, который умудрился отравить даже процесс исцеления. Он подошел вплотную и, помедлив, положил ладонь Тэхёну на плечо. — Посмотри на меня, — твердо произнес он. Когда Тэхён подчинился, Чонгук продолжил: — Ты не товар, Тэхён. И этот замок — не рынок. Я не «откармливаю» тебя для сделки. Я хочу, чтобы ты был сильным, чтобы ты мог сам решать, куда тебе идти и что делать. Тэхён шмыгнул носом, отчаянно пытаясь не расплакаться. — Но я ничего не умею, кроме как играть на рояле и носить корсеты... — Тогда мы найдем то, что тебе понравится, — отрезал Чонгук. — Хочешь — гуляй в саду весь день. Хочешь — читай книги в моей библиотеке. Но никогда, слышишь, никогда больше не думай о себе как о вещи, которую можно передать из рук в руки. Тэхён порывисто выдохнул и вдруг, поддавшись необъяснимому импульсу, сделал шаг вперед, уткнувшись лбом в плечо Генерала. Чонгук замер на секунду, а затем осторожно приобнял его, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьется напуганное, но живое сердце. — Весна пришла для тебя, Тэхён. Не для того, чтобы тебя продали, а чтобы ты наконец расцвел.