Право на спасение

      Зал гудел от шепота, когда к Генералу Чону подошел один из его адъютантов и что-то срочно доложил на ухо. Чонгук на мгновение нахмурился и ослабил хватку, которой придерживал Тэхёна за талию. Этого мгновения Дохёну было достаточно. Как только Генерал отвернулся к офицеру, отец Тэхёна с силой дернул сына за руку, вырывая его из круга света. — Пойдем, — прошипел он так тихо, что услышал только Тэхён. — Тебе нужно... освежиться. Он потащил юношу через толпу, прикрывая его окровавленную спину своим телом. Тэхён шел, спотыкаясь, его ноги заплетались в собственных шагах. Жар лихорадки застилал глаза белой пеленой. Они миновали золоченый зал, пустую галерею и, наконец, оказались на самом дальнем балконе, который выходил в заброшенную часть сада. Здесь было темно, сыро и пахло дождем. Как только дверь за ними закрылась, Дохён с силой толкнул Тэхёна к каменным перилам. — Тварь! Ничтожество! — закричал он, срывая с себя ремень. — Ты опозорил меня перед Генералом! Ты выставил меня монстром из-за своей никчемной слабости! Он замахнулся и нанес первый удар. Ремень, который он снял с себя со свистом разрезал воздух и опустился на плечи Тэхёна. Юноша вскрикнул, но звук утонул в шуме ветра. Второй удар пришелся ниже, прямо по раскрывшимся ранам. Дохён бил остервенело, вымещая всю свою злость за долги и рухнувшие планы. — Я убью тебя прямо здесь! — вопил отец, занося руку снова и снова. — Я скажу, что ты упал в бреду! Тебя всё равно никто не хватится! Тэхён упал на холодный камень. Каждый удар ремня был как вспышка молнии в его голове. Корсет, туго стягивающий ребра, не давал ему даже вздохнуть, чтобы закричать. Кровь теперь текла ручьями, пачкая мрамор, а сознание начало медленно угасать. Последнее, что он почувствовал — это ледяной камень под щекой и голос отца, обещающий ему смерть. Тэхён закрыл глаза, искренне веря, что это конец.

***

Сначала была только боль. Она не была похожа на обычные удары — это была чистая, концентрированная агония, которая выжигала всё внутри. Казалось, по моей коже и мышцам проводят раскаленным ножом, медленно и с наслаждением вскрывая плоть. Я пытался кричать, но из горла вырывался только жалкий, хриплый стон. Каждый раз, когда я пытался схватить ртом воздух, легкие будто наполнялись кипящим свинцом. Я задыхался, пальцы судорожно скребли по каменной плитке балкона, пытаясь найти опору в этой боли, но опоры не было.

Я пообещал себе: всё, хватит. Я больше не хочу этого чувствовать.

А потом... боль начала отступать, сменяясь странным онемением. Это было похоже на то, как если бы меня окунули в ледяную воду. Сначала кончики пальцев, потом руки, ноги — всё тело стало чужим, тяжелым и холодным. Я больше не чувствовал ударов, не чувствовал холодного камня под собой. Я просто перестал существовать в собственном теле.

Зрение начало подводить. Ночное небо над балконом поплыло, превращаясь в неясное серое пятно. Я перестал понимать, где я. Это всё еще балкон поместья? Или я уже где-то в другом месте? Звезды превратились в бесконечный туман, а звуки — тяжелое дыхание отца, его ругательства — стали тихими, будто доносились с другого конца длинного тоннеля.

Я думал, смерть будет другой. Я думал, это будет финал, точка. Я уже почти закрыл глаза, окончательно проваливаясь в этот серый туман под холодным светом луны, когда мир вокруг просто взорвался.

Грохот выбитой балконной двери изнутри дома разорвал тишину. Кто-то рывком, почти грубо, выдернул меня из этого онемения обратно. Меня трясли, в лицо бил резкий ветер, и кто-то орал моё имя так, будто от этого зависела жизнь всей вселенной.

Я обещал себе умереть. Я уже почти договорился с темнотой. Но Чонгук... этот придурок просто не умел принимать отказы. Он вцепился в меня, его руки были в моей крови, а глаза — полны такого ужаса, какого я никогда не видел. Он возвращал меня в реальность, где снова было невыносимо больно, но где был он.

***

Но вдруг тишину разорвал грохот выбитой двери. — Хватит! — этот голос, казалось, заставил содрогнуться сами стены замка. Чонгук стоял в дверном проеме. Его глаза горели холодным, смертоносным огнем. Увидев распростертое, окровавленное тело Тэхёна и занесенный над ним ремень, Генерал в два шага преодолел расстояние. Он перехватил руку Дохёна в воздухе. Раздался сухой, тошнотворный хруст — кости отца Тэхёна не выдержали стальной хватки Чонгука. Дохён взвыл от боли и упал на колени, но Чонгук даже не посмотрел на него. Он мгновенно опустился рядом с Тэхёном. — Тэхён? Тэхён, посмотри на меня! — позвал он, но юноша был без сознания, его тело обмякло, как у тряпичной куклы. Чонгук бережно подхватил его на руки, ощущая, насколько горячим и одновременно безжизненным был омега. Кровь Тэхёна моментально пропитала черный мундир Генерала. Не говоря больше ни слова, он вынес его с балкона. Он шел через весь бал, и люди, видевшие это зрелище — сурового Генерала в крови с умирающим юношей на руках — замирали в немом ужасе. Он вынес его к карете, уложил на мягкие сиденья и приказал кучеру гнать во весь опор. Тэхён, находясь где-то на грани жизни и смерти, лишь чувствовал, как его куда-то везут.       Карета с грохотом влетела в кованые ворота замка Генерала Чона. Чонгук, не дожидаясь, пока лакей откроет дверь, сам выскочил наружу, крепко прижимая к себе безжизненное, пылающее жаром тело Тэхёна. В замке тут же поднялась суматоха: слуги испуганно расступались, видя своего господина в испачканном кровью мундире и с израненным юношей на руках. — Живой воды в мои покои! Живо! И приготовьте мази, бинты и позовите лекаря! — его голос эхом разносился по каменным сводам. Чонгук принес Тэхёна в свою спальню — место, куда обычно никому не было входа. Он бережно уложил его на кровать, застеленную белоснежным шелком, который тут же начал окрашиваться в багровый цвет. Тэхён был всё еще в глубоком забытьи, его дыхание было прерывистым и тяжелым. Генерал понял, что медлить нельзя. Лихорадка сжигала парня, а тугой корсет, впившийся в избитую спину, буквально не давал ему дышать. Нужно было немедленно освободить его от этой пыточной брони. Чонгук снял свой мундир и закатал рукава рубашки. Его руки, привыкшие к мечу и пистолету, теперь действовали с невероятной осторожностью. Он взял со столика острый охотничий нож с тонким лезвием — это был самый быстрый способ разрезать шнуровку, не причиняя лишней боли движениями.       В этот самый момент Тэхён, сквозь пелену бреда и боли, пришел в себя. Сознание возвращалось к нему вспышками. Первое, что он почувствовал — это мягкость постели, которая показалась ему облаком, но следом пришла осознание: он не дома. Тэхён с трудом приоткрыл глаза и повернул голову. В комнате было тускло, горело лишь несколько свечей. Прямо над ним возвышалась массивная фигура Генерала Чона. В неверном свете пламени лицо Чонгука казалось суровым и сосредоточенным. Но самое страшное — Тэхён увидел в его руке блеснувшее сталью лезвие ножа. В голове юноши, отравленной лихорадкой и страхом, тут же всплыли слова отца: «Ты сдохнешь здесь... тебя никто не хватится». Он решил, что Генерал просто решил закончить начатое отцом и избавиться от «испорченного товара». — Нет... пожалуйста... — сорвался с его губ слабый, надтреснутый шепот. Тэхён попытался отползти, дернуться в сторону, но раны на спине отозвались такой невыносимой, режущей болью, что он лишь судорожно выгнулся и снова упал на подушки. Его глаза, полные слез и первобытного ужаса, замерли на ноже. — Пожалуйста, не надо... — всхлипнул он, закрывая лицо руками и сжимаясь в комок, насколько позволял корсет. — Простите меня... я буду послушным... только не убивайте... Чонгук замер, его сердце болезненно екнуло. Он увидел этот взгляд — взгляд затравленного зверька, который ждет только удара. — Тише, маленький, тише, — голос Генерала, обычно подобный грому, сейчас звучал непривычно мягко и глубоко. — Я не причиню тебе вреда. Смотри на меня. Чонгук специально отвел нож в сторону, показывая, что не собирается его использовать против него. — Твой корсет... он убивает тебя. Мне нужно его разрезать, чтобы ты мог дышать. Я просто помогу тебе, Тэхён. Обещаю. Тэхён продолжал мелко дрожать, не сводя глаз с оружия, но в голосе Чонгука было что-то такое — странная, пугающая честность, — что заставило его на мгновение затихнуть. Он обессиленно уронил голову на подушку, продолжая всхлипывать, пока Чонгук максимально аккуратно завел лезвие под шнуровку. Раздался сухой треск разрезаемых нитей. Как только корсет лопнул и перестал сдавливать грудную клетку, Тэхён судорожно, со свистом втянул в себя воздух. Это был его первый полноценный вдох за последние несколько часов, и от притока кислорода голова закружилась еще сильнее. Генерал отложил нож и начал осторожно снимать остатки рубашки, присохшие к ранам. Увидев при свете свечей то, что Дохён сделал со своим сыном, Чонгук стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки. Но для Тэхёна он оставался спокойным. Он смочил чистую ткань в прохладной воде и начал бережно промывать рассеченную кожу, шепотом успокаивая юношу, который вздрагивал от каждого прикосновения.       Когда в дверях покоев появился пожилой лекарь Чхве, Чонгук едва заметно отступил, давая старику место у постели, но взгляда с Тэхёна не сводил. Лекарь, повидавший на своем веку немало военных ранений, при виде спины юноши замер, и его чемоданчик с глухим стуком опустился на пол. — Господи помилуй... — выдохнул старик, поправляя очки. Тэхён, обессиленный после пережитого ужаса с ножом, лежал неподвижно. Лихорадочный румянец на его щеках контрастировал со смертельной бледностью остальной кожи. Пока лекарь осторожно ощупывал его тело и промывал раны, в комнате стояла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихими стонами юноши. Спустя час лекарь закончил накладывать повязки и подошел к Генералу, который неподвижно стоял у камина. Лицо врача было серым от негодования. — Генерал, я должен вам сказать... дело не только в этих свежих ранах, — начал он, понизив голос до шепота. — То, что я увидел, — это не случайная вспышка гнева. Юношу истязали методично и очень долго. Чонгук медленно повернул голову, его глаза потемнели от сдерживаемой ярости. — О чем вы? — коротко бросил он. — На его спине и бедрах я обнаружил шрамы разной давности. Некоторым из них несколько лет. Его били тонким прутом или плетью так, чтобы следы скрывала одежда, — лекарь тяжело вздохнул. — Но хуже другое. Посмотрите на его запястья и ребра. Кости слишком хрупкие для его возраста. Тэхёна морили голодом. Вероятно, годами не давали нормально есть, чтобы он оставался тонким и «изящным» для этих проклятых корсетов. Его организм истощен до предела. Чонгук невольно сжал кулаки так, что костяшки побелели. Мысль о том, что Тэхёна лишали даже еды ради того, чтобы он выглядел как фарфоровая кукла на продажу, жгла его сильнее любого огня. — Он выживет? — голос Генерала прозвучал хрипло. — Лихорадка сильная, инфекция попала в кровь через открытые раны. Но самое страшное — он, кажется, совсем не хочет бороться, — лекарь печально посмотрел на спящего Тэхёна. — Он привык только к боли. Ему нужно не только лекарство, но и покой. И еда... очень осторожно, по чуть-чуть. Если он переживет эту ночь, то пойдет на поправку. Но шрамы на душе, Генерал... их не залечит ни одна моя мазь. Чонгук кивнул, отпуская врача. Он подошел к кровати и сел на край, глядя на спящего юношу. Тэхён выглядел таким маленьким и беззащитным в огромной постели Генерала. Теперь Чонгук знал правду: за блеском бала скрывались годы голода, тисков и ударов. В этот момент Генерал принял решение. Он не просто забрал долг. Он объявил войну всему, что заставляло этого мальчика страдать.

***

      Тэхён проснулся, когда первые лучи зимнего солнца едва коснулись тяжелых бархатных штор. Сознание возвращалось медленно, сквозь густой туман боли. Первое, что он почувствовал — непривычную, пугающую легкость в груди. Не было той сдавливающей стальной хватки корсета, к которой он привык с детства. Он мог дышать, но каждый глубокий вдох отдавался резью в избитой спине. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Тэхён почувствовал на себе лишь мягкую ткань простых домашних штанов, которые на него, видимо, надели, пока он был в беспамятстве. Спина же была полностью открыта, чувствуя прохладу воздуха и тяжесть свежих повязок. Попытавшись шевельнуться, он тихо всхлипнул и замер. Тэхён осторожно повернул голову. Прямо напротив кровати, в глубоком кресле, сидел Чонгук. Генерал выглядел совсем иначе, чем на балу: он снял свой тяжелый парадный мундир и остался в одной белоснежной рубашке с расстегнутым воротом. Закатанные по локоть рукава открывали сильные руки, а на груди виднелось небольшое пятно — Тэхён с ужасом узнал в нем свою кровь. В руках Чонгук не держал ничего, он просто сидел, сцепив пальцы в замок, и неотрывно смотрел на юношу. Заметив движение на кровати, он подался вперед. Его глаза, которые на балу казались ледяными, теперь смотрели на Тэхёна с какой-то тяжелой, мрачной тревогой. — Ты проснулся, — голос Чонгука был низким и хриплым. Тэхён инстинктивно дернулся, желая вскочить и поклониться, как того требовал отец, но спину прошило такой болью, что он лишь судорожно выгнулся и снова упал на простыни, задыхаясь от спазма. — Простите... господин... я сейчас... я встану... — зашептал он, вжимаясь в подушку и мелко дрожа. — Пожалуйста, не бейте... я буду послушным... я всё сделаю... Чонгук мгновенно оказался рядом. Он не замахнулся, как ожидал Тэхён, а осторожно положил ладонь на его затылок, мягко прижимая обратно к постели. В одной рубашке, без орденов и золотого шитья, он казался Тэхёну еще огромнее, но его движения были на удивление бережными. — Лежи. Это приказ, Тэхён, — негромко сказал он. В его тоне была властность, но не было той слепой ярости, которую Тэхён привык слышать от отца. — Тебе нельзя двигаться. Раны слишком глубокие, а лихорадка еще не ушла. Тэхён замер, чувствуя тепло его ладони. Он едва дышал, боясь спугнуть этот странный момент. — Отец сказал... что я испорченный товар... — пробормотал он, глядя на свои бледные руки. — Если я не могу служить вам... вы можете просто убить меня. Я не буду сопротивляться. Только... пожалуйста... сделайте это быстро. Чонгук стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки. Он молча потянулся к столику, где стоял серебряный поднос с горячим бульоном и хлебом. — Сначала ты поешь, — произнес Чонгук, отламывая кусочек мягкого белого хлеба. Тэхён посмотрел на еду с недоверием. Желудок болезненно сжался — он не помнил, когда ел в последний раз. Дохён неделями держал его на грани голода, чтобы талия оставалась «идеально тонкой». — Мне... правда можно? — прошептал юноша, не сводя глаз с хлеба. — Без разрешения отца? — Здесь больше нет твоего отца, Тэхён, — отрезал Чонгук, поднося ложку к его губам. — В этом доме есть только мое слово. И я говорю тебе — ешь. Столько, сколько захочешь. Тэхён несмело проглотил первую порцию. Тепло разлилось по телу, и он внезапно расплакался — тихо, беззвучно, просто глядя на белую рубашку Генерала перед собой. Чонгук терпеливо ждал, не убирая руки, пока тарелка не опустела. — Почему вы спасли меня? — спросил Тэхён, когда к нему вернулись силы говорить. — Я ведь просто ваш долг. Чонгук отставил поднос и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты не долг, Тэхён. Ты — человек, за которого я готов был сломать твоему отцу вторую руку прямо там, на балу.

***

      Спустя пару часов, когда Тэхён снова погрузился в тяжелый, но спокойный сон, тишину замка нарушил неистовый стук в парадные двери и резкие голоса. Чонгук даже не стал надевать мундир. Он вышел на крыльцо в той же белоснежной рубашке с закатанными рукавами, на которой еще не просохли пятна крови Тэхёна. Холодный ветер ударил в грудь, но Генерал его не заметил. У подножия лестницы стоял Дохён. Его сломанная рука была грубо прибинтована к туловищу, лицо перекошено от боли и злобы. Рядом с ним стояли двое офицеров городской полиции, выглядевшие крайне неуютно под тяжелым взглядом Чонгука. — Вот он! — выкрикнул Дохён, указывая на Генерала здоровой рукой. — Офицеры, я требую немедленно вернуть мою собственность! Этот человек силой увез моего сына и напал на меня! У меня есть долговые расписки, подтверждающие мои права! Один из полицейских, стараясь не смотреть Чонгуку в глаза, откашлялся: — Генерал Чон... Господин Ким подал официальную жалобу. По закону, сын принадлежит отцу до вступления в брак или до полной выплаты долга... Мы обязаны осмотреть юношу и... Чонгук медленно спустился на одну ступень. Его фигура в белой рубашке на фоне темного камня замка выглядела пугающе монументально. — Закон? — голос Генерала был тихим, но в нем слышался лязг стали. — Вы хотите поговорить со мной о законе, когда этот человек морил своего сына голодом и забивал его до смерти? Чонгук сделал еще шаг, сокращая дистанцию до Дохёна. Тот попятился, прячась за спины полицейских. — Я не похищал его, — продолжал Чонгук. — Я забрал его в счет долга, который Ким не смог выплатить вовремя. Тэхён теперь принадлежит мне. И если вы хотите забрать его, вам придется переступить через мой труп. Но предупреждаю: прежде чем вы сделаете первый шаг, мои солдаты, патрулирующие периметр, сделают из вас решето. Полицейские испуганно оглянулись на башни замка, где в тени действительно виднелись караульные с мушкетами и луками. — Генерал, мы просто... — начал было офицер, но Чонгук его перебил. Он подошел к Дохёну вплотную и схватил его за воротник здоровой рукой, подтягивая к себе. — Слушай меня внимательно, Ким. Тэхён в моей спальне. Он избит, у него лихорадка, и он до смерти боится собственного имени из-за тебя. Если я еще раз увижу твою тень в радиусе мили от моих земель, я забуду о дуэлях и чести. Я просто прикажу вырыть тебе яму в лесу. Чонгук швырнул Дохёна на землю. — Долг погашен кровью твоего сына, которую я смывал сегодня со своих рук. Убирайся. Дохён, скуля от боли в сломанной руке, начал отходить. Полицейские, понимая, что против Генерала Чона у них нет ни власти, ни смелости, поспешили ретироваться к карете. Чонгук стоял на крыльце, пока звук колес не затих вдали. Он тяжело дышал, пытаясь унять ярость, которая жгла его изнутри. Ему хотелось пойти за ними и закончить начатое, но он знал, что сейчас он нужен другому человеку. Он развернулся и вошел обратно в тепло замка. Поднявшись в спальню, Чонгук бесшумно притворил дверь. Тэхён вздрогнул во сне, но не проснулся. Чонгук снова сел в кресло, глядя на бледный профиль юноши. Теперь он знал точно: Дохён больше никогда не коснется Тэхёна. Но впереди было самое сложное — заставить Тэхёна поверить, что его больше никто не ударит.