Слово нефора

Морозный вечер. Декабрь 1996-го. Заводской район на окраине города тонет в густых сумерках, уличные фонари здесь горят через один, оставляя длинные провалы темноты между островками жёлтого света. Воздух колкий, хрустальный, каждый выдох — густое облако пара. В одном из таких провалов, возле почерневшего подъезда, движется худощавая фигура в короткой бурой куртке — старой, но аккуратной, с поднятым воротником. Это Евгений. Он торопится, но не бежит — старается идти быстро, не привлекая внимания. Из наушников портативного кассетника тянутся тонкие провода, донося до него хриплый голос Курта Кобейна. Он не громкий, едва различимый, но для Жени он сейчас — единственная связь с иным миром, барьер между ним и этой ледяной, враждебной реальностью. Его лицо — бледное, почти прозрачное от холода, с тонкими чертами и большими глазами — выглядит слишком нежным для этих мест. Из-под шапки-ушанки выбиваются пряди черных волос. Но главная деталь, поймавшая отблеск далёкого фонаря — блестящие тоннели-проколы в мочках ушей. Две тёмные дыры размером с пятак. В этой реальности — клеймо чужого. Следующий островок света — у ларька «Союзпечать». Под ним стоят трое. Они не просто стоят — они занимают пространство, заполняют его собой: широкие в плечах, в спортивных костюмах «Адидас» под тёплыми куртками, в кроссовках на толстой белой подошве. Глаза полуприкрыты, руки в карманах, но всё тело излучает скучающую готовность к действию. Глаза Евгения, встретившись с ними на секунду, тут же опускаются вниз, к обледенелому асфальту. Это была ошибка. Уже поздно. — Эй, ты, — голос хриплый, сиплый от «Беломора» и холода. Негромкий, но чёткий, как удар. — Пошёл сюда. Осветим. Женя делает вид, что не слышит, прибавляет шаг, сердце начинает биться где-то в горле. Из наушников всё ещё звучит гитара. — Тебе сказали, подойди, пидр! — Голос уже ближе, громче. Тени отделяются от стены и быстро настигают его. Они окружают его полукругом, отрезая путь вперёд и назад. Запах перегара, дешёвого табака и пота пробивается сквозь морозный воздух. Главный, самый широколицый, с едва заметной щетиной, стоит прямо перед ним, заслоняя свет. — Чего, музыку слушаешь? — он резко дёргает за провод, вырывая штекер из уха Жени. Мир внезапно оглох, тишина становится оглушительной. — Какая группа? «Ласковый май»? Его товарищи тихо хохочут. — Я сп... я просто домой, — голос Жени срывается, превращаясь в хриплый шёпот. — А я вижу, ты не просто домой. Ты, блять, как на показ модный вышел, — главный протягивает руку в толстой вязаной перчатке, трогает куртку. — Шмоток набрался. Курточка. Ты вообще кто такой будешь? — Его взгляд скользит по лицу, цепляется за тоннели. Лицо гопника искажает гримаса искреннего, почти физиологического отвращения. — О, смотрите, какие у красавчика уши! Дыры! Ты что, серьги носил, как тёлка? Или это у вас, у пидров, такие знаки отличия? Один из стоящих сзади, по моложе, толкает Евгения в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы тот пошатнулся. — Поясни за шмот, — говорит главный, уже без насмешки. Его голос стал плоским, деловым. — Где деньги на такую понтовую одежду взял? Папины? А папа-то знает, на что ты их тратишь? Может, он тебе уши так же продырявит, когда узнает? — Это... старое, — пытается выдохнуть Женя. — Видно, что старое. Но на тебе оно смотрится... по-другому. Не как на нормальных пацанах. Ты не так его носишь. Надо тебя научить, как правильно. Чтобы не выделялся. Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до нуля. Его дыхание, пахнущее луком и водкой, бьёт Жене прямо в лицо. — И за уши свои тоже поясни. Это ж надо было так изуродоваться. Нормальные люди так не делают. Только всякие... — он ищет слово, — нефоры. Отбросы. Может, ты и правда не только уши себе прокалывал? Хохот сзади становится громче, нервнее. Тот, что толкал, уже не просто стоит — он переминается с ноги на ногу, как спортсмен перед стартом, его руки сжимаются в кулаки в глубоких карманах куртки. Сцена замерла. Евгений стоит, вжавшись спиной в шершавую стену подъезда. Он чувствует ледяной холод кирпичей сквозь куртку, жгучий холод страха внутри и всевидящие, оценивающие взгляды на себе. Они ждут. Ждут любой его реакции — слова, жеста, — чтобы это послужило оправданием, спусковым крючком для того, что должно произойти дальше. Чтобы научить его, как должны одеваться и выглядеть «нормальные пацаны». Чтобы стереть с него эту чуждость, это оскорбительное для их мира отличие. Тишина растягивается. Её рвёт только тяжёлое дыхание гопников и далёкий вой ветра в проводах. Тишина — это была его ошибка. В его мире она была щитом, но в их — вызовом. Молчание, затянувшееся на несколько ударов сердца, было истолковано как самое оскорбительное — игнор. Нежелание даже «пояснять». — Че, язык проглотил, красавчик? — сиплый голос главного гопника прозвучал уже без нотки насмешки. В нём была только холодная сталь. — Я с тобой культурно беседую. Евгений неловко поднял свой кошачий, совершенно чёрный взгляд без роговиц, молча скользнув им по лицу говорившего. Его болезненно-бледное лицо с синеватым оттенком в морозном воздухе казалось маской. Это был не взгляд страха или вызова. Это было полное, пугающее отсутствие реакции — как если бы он смотрел не на человека, а на явление погоды. Этот взгляд и добил быдлана. — Блядь, ты на меня как смотришь, урод? — рявкнул главный, и его ладонь в перчатке, уже не для демонстрации, а со всей дури, врезалась Жене по лицу. Звук был глухой, плоский. Голова откинулась, ударившись о кирпичную стену. В ушах зазвенело. Дальше всё пошло быстро, как обвал. — Раз! — Короткий, точный удар в солнечное сплетение от второго. Воздух с хрипом и шипением вырвался из лёгких Жени. Он сложился пополам, цепляясь пустыми руками за стену. Куртка широко распахнулась, обнажив зелёный свитер. — Научи его, как пацаны одеваются! — кто-то крикнул сзади. — Два! — Жёсткий пинок по ноге, чтобы повалить. Евгений рухнул на колени, на лёд и снежную кашу. — Три! — Град ударов. Не столько кулаков — их было сложно разглядеть в темноте и суете, — сколько ног в тяжёлых кроссовках. Они били по рёбрам, по спине, по бокам. Удары приходили со всех сторон. Тупые, сокрушающие. Евгений не кричал. Он лишь тихо хрипел, выдыхая клубы пара, и пытался закрыть голову худыми руками. Он съёжился в тёмный комок на земле, его средние чёрные спутанные волосы втоптались в снег. Его чёрные глаза, широко открытые, смотрели в никуда, сквозь ноги нападавших, сквозь асфальт, в какую-то свою бездну. В них не было ни страдания, ни мольбы — лишь пустота и ледяное отстранение, будто это происходило не с ним, а с кем-то другим, а он лишь наблюдал со стороны. — Шмоток-то… Шмоток на нём! — кто-то тяжело дышал, придерживаясь за стену. Главный наклонился, грубо схватил Евгешу за воротник куртки и свитера, пытаясь стащить с него одежду. Но ткань была старая, прочная, она не рвалась, а лишь тянулась, душа. В этот момент, среди хрипов, ударов и тяжкого дыхания, в дали темных панелек,от куда шел Женя, раздается длинный, громкий свист, разрывающий пррстранство двух миров: безобидного, тихого – того что за спинами хулиганов, и несправедливого и кровавого, что таится в образованном мужиками кругу. Свист, при чем, не абы какой,а тот самый, которым зазывают шлюх. Оскорбительный, грубый и настойчивый.