Слово нефора

История разворачивалась как классический криминальный анекдот про «Вовочку, которого все били», пока из темноты не появилась она. Её свист, резкий и похабный, разорвал мерзлый воздух, заставив всех на мгновение замереть. Главарь, ещё державший Женю за воротник, обернулся. Его лицо, искаженное злобой, сначала выразило тупое недоумение, а затем медленно расплылось в ухмылке. — О, блядь, — Сипло выдохнул он, отпуская парнишу. Тот бесшумно осел на землю, съёжившись в своей куртке. — Сама мама приползла. Зверюга-пиздюга. Он сделал шаг навстречу, его трое спутников невольно сомкнулись за ним, образуя полукруг. В их позах читалась настороженность, но не страх. Слишком неравны силы: хрупкая, невысокая женщина против четверых коренастых парней. — Че вылупился, гамадрил, — бросила женщина, останавливаясь в двух шагах. Её голубые как лед глаза, сверлили хулигана снизу вверх, не мигая. В них горело презрение, настолько чистое и леденящее, что ухмылка на лице гопника на миг дрогнула. — Хочешь кому-то врезать, так найди соперника по силам, а не как трус, со слабаками дерись. Она последний раз затянулась, и тлеющий кончик сигареты на мгновение осветил её худое лицо и спутанные рыжие волосы. Затем, не отводя взгляда, она притушила окурок об его куртку, прямо на груди. Шипение тлеющей синтетики было едва слышно. Главарь отпрянул, шаркнув подошвой по льду. — Ах ты сука… — Ща мама вас научит, раз родители хуй забили, — перебила она его. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — Я сегодня, как видишь, одна. Мои псы выходной взяли. Она расстегнула меховую безрукавку (трофей полученный в битве с борзым волком. Сняла с него шкуру) , не глядя, швырнула её в сторону, на грязный снег. Под ней обрисовалась тощая, но мускулистая фигура в тёмной, обтягивающей водолазке. Женщина размяла шею, хрустнув позвонками, выпрямила руки, сжала и разжала кулаки. Пальцы были длинными, с обкусанными ногтями, в суставах проступали жилы. — Так что, раз на раз давай, — продолжила она, и в её голосе впервые прозвучала не просто злость, а скука. — А хотя, чё мелочиться-то. Давайте все вчетвером, герои. Мне похуй. Трое сзади переглянулись. В их глазах промелькнула неуверенность. Легенды о Зверюге ходили по району — как она однажды выбила глаз вилкой хаму в столовой, как заставила съесть собственную шапку целую компанию «спортсменов», как её пацаны, настоящие уголовники, слушаются её с собачьей преданностью. Но видеть перед собой лишь эту худую, невысокую женщину… Инстинкты кричали, что это добыча. — Хочешь уйти целый, отдавай парнишке шарф и наушники, — её взгляд скользнул к Жене, который сидел, прижавшись спиной к стене, его чёрные глаза наблюдали за сценой с тем же пустым, отстранённым выражением. — И крути педали, пока пизды не дали. Тишина повисла на лезвии ножа. Главарь сжал кулаки. Его перчатки скрипели. Он взвешивал: риск и потеря лица против реальной опасности. Его взгляд метнулся к своим ребятам, ища поддержки, но нашёл лишь нерешительность. Они знали. Они все знали, чем кончаются разборки со Зверюгой, даже когда она одна. — Ну? — только и спросила она. В её позе не было атаки. Была лишь абсолютная, леденящая готовность. И ожидание. Почти как у хищника, которому наскучило играть с добычей. Этот щелчок стал последней каплей. Главарь отплюнулся в снег, его лицо исказила маска бессильной злобы. — Идите к чёрту… со всей вашей шушерой, — прошипел он, но голос уже сдал, стал ниже. Он резко повернулся к Жене, вырвал у себяиз-за пазухи смятый шарф и бросил ему под ноги. Кассетник с наушниками уже валялся в грязи. — Забирай своего уродца. Только смотри, чтоб больше я его тут не видел. Он толкнул плечом ближайшего товарища, и вся троица, не глядя на женщину, медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, стала отходить в темноту, растворяясь в тени между домами. Мария не провожала их взглядом. Она смотрела на Евгения. Потом, не меняя выражения лица, наклонилась, подняла его шарф, отряхнула от снега и протянула ему. — Вставать будешь, принц, или тут замёрзнешь красиво? — её голос снова стал обычным, хрипловатым от сигарет, без того стального лезвия, что было минуту назад. Но в нём не было ни жалости, ни тепла. Была лишь констатация факта. Зверюга села на корточки перед Евгением, её джинсы туго натянулись на коленях. На таком расстоянии было видно всё: болезненно-бледная кожа с синеватым подтоном, будто кровь под ней была не красной; спутанные чёрные волосы, прилипшие ко лбу; и эти совершенно чёрные, бездонные зрачки на белках глаз, которые медленно сфокусировались на ней. В них не было ни благодарности, ни боли — лишь пустота и усталость. — Вот они тя помяли, конечно... — констатировала она, изучая повреждения. Её собственный взгляд, ярко-голубой, ледяной, был внимательным и опытным. Вывернутый нос, разбитая губа, отливающая багровой опухолью. Ссадины на скулах. — Дай-ка. Она протянула руку. Пальцы, несмотря на мороз, были удивительно тёплыми и шершавыми. Евгений не отшатнулся. Он даже не моргнул, когда её пальцы легли на переносицу. Было одно резкое, точное движение, сопровождаемое глухим, мокрым хрустом кости и хряща, встающей на место. По его лицу пробежала судорога, единственная реакция, выдававшая, что он всё ещё чувствует боль. — Мимолётная боль, парнишь. Потом пройдёт, — буркнула она, отводя руку и вытирая пальцы о колено джинсов. Её голос не выражал сочувствия, это была констатация факта, как у плотника, ударившего молотком по пальцу. Она подняла валявшийся в снегу кассетник, стряхнула липкую кашицу, сунула его вместе с оборванными наушниками в глубокий карман его куртки. — Идти можешь? — спросила она, глядя ему прямо в эти странные глаза. — Где живёшь? Он медленно, с видимым усилием, кивнул. Движение было больше похоже на то, как голова отклонилась под тяжестью собственного веса. Затем его губы, окровавленные и опухшие, шевельнулись. — ...Ближе к заводу, — выдохнул он. Голос был тихим, хриплым, почти без интонации, будто слова пробивались сквозь слой ваты. Он сделал попытку подняться, опираясь на стену. Куртка тяжело повисла на нём, будто на вешалке. Он пошатнулся, и рука невольно потянулась к рёбрам. Мария наблюдала за ним секунду, оценивая. Потом, не говоря ни слова, встала, подошла и просто подставила своё плечо. Не обнимая, не поддерживая — просто став опорой. В её позе была уверенность скалы. — Ладно. Будем ползти, — сказала она просто. — Только давай без геройства. Упадешь — больше не подниму. Она не спросила его имени. Не спросила, что случилось. Она просто начала медленно двигаться в сторону, противоположную той, куда ушли гопники, увлекая его за собой. Их двое — худой призрак в старой куртке и маленькая, но несгибаемая рыжая женщина — стали одним силуэтом, медленно растворяющимся в зимней ночи, оставляя за собой только тёмное пятно на снегу и тишину, в которой теперь не было угрозы, а было лишь усталое, тяжелое дыхание. Лёгкий хлопок захлопнувшейся металлической двери подъезда отделил их от морозной ночи. Внутри пахло сыростью, старым линолеумом и едва уловимым ароматом варёной картошки из чужих квартир. Мария, тяжело дыша паром, одной рукой продолжала поддерживать Евгения, а другой тыкала в кнопки домофона, пока не нашла нужную. Гудки. Потом сиплый, сонный мужской голос: — Алё? — Выходи. Помощь нужна. Поцанёнку хуевасто, — бросила Зверюга в трубку, не представляясь, без лишних объяснений.