Отчет О Безумии

Мир делился на две категории людей: тех, кто создавал правила, и тех, кто им следовал. Гермиона Грейнджер, двадцать семь лет, старший аналитик «Лестрейндж Кэпитал», провела всю жизнь, доказывая, что она может быть в первой категории. Не по рождению, а по праву интеллекта, воли и той ледяной, безжалостной логики, которая заставляла цифры плясать под её дудку. Её офис на сорок восьмом этаже башни «Лестрейндж» в Сити был аскетичен: стекло, сталь, три монитора, показывающие в реальном времени пульс мировых рынков. Здесь не было лишних вещей, как не было и лишних эмоций. Здесь были только сделки. И сегодня она закрыла самую важную сделку в своей карьере — поглощение конкурирующего фонда «Астрал». Она сделала это не силой капитала, а силой ума, найдя ту самую трещину в их обороне, ту крошечную ошибку в алгоритме, которая обрушила стену. Бонус с шестью нулями и повышение до вице-президента были уже оформлены. Теперь она была не просто выскочкой. Она была силой. И именно поэтому она стояла сейчас перед дверью без вывески на тихой улице Мэйфэр. Клуб «Паутина». Легенда. Место, куда не приводили, куда допускали. Её ключ-карта из матового чёрного металла, вручённая сегодня же, была холодной и тяжёлой в ладони. Она провела ею, дверь бесшумно отъехала, впустив её в другой мир. Внутри не было кричащего гламура. Был полумрак, нарушаемый светом бра в стиле ар-деко, приглушённый гул низких голосов и томный джаз. Воздух был густым от запаха старой кожи, дорогого табака, выдержанного виски и чего-то ещё — запаха решённых судеб и заключённых в тишине договоров. Гермиона прошла к бару, чувствуя на себе взгляды. Она знала эти лица по газетным колонкам и биографиям в Forbes. И они теперь смотрели на неё. — «Гленфиддих», 21 год. Без льда, — сказала она бармену. Голос звучал спокойно, лишь лёгкая дрожь в кончиках пальцев выдавала внутреннее напряжение. Пока ей наливали золотистую жидкость, она позволила взгляду скользнуть по залу. И наткнулась на пару глаз, которые уже наблюдали за ней. Женщина. Сидела одна в углу, в тени. Каштановые, вьющиеся волосы падали на плечи кожанки, накинутой на платье алого цвета, которое, казалось, светилось в полумраке собственным огнём. В руке она вращала бокал с тёмным виски. Её взгляд был не просто оценивающим. Он был… изучающим. Как будто она видела не Гермиону в новом чёрном платье от «Освальда Боутэнга», а рентгеновский снимок её души со всеми трещинами и шрамами. Гермиона взяла свой бокал, сделала глоток, чувствуя, как огонь растекается по груди. И не отвела взгляд. Вызов был принят. Через пятнадцать минут, когда она допивала второй виски, к её столику подошла тень в кожаном плаще. — Место свободно? Или ты охраняешь его для своего самолюбия? — голос был низким, с хрипотцой, будто от долгого курения или слишком громкого смеха. Это была та самая женщина. Вблизи она казалась ещё более ослепительной и опасной. Черты лица — резкие, выразительные. Глаза — тёмные, почти чёрные, с золотыми искорками. На губах играла ухмылка, одновременно вызывающая и уставшая. — Оно свободно, если вы не боитесь скучать, — ответила Гермиона, указывая на стул. Женщина расхохоталась — громко, беззастенчиво, заставив несколько голов обернуться. — Бояться скучать? Милая, скука — это единственное, чего я боюсь по-настоящему. Я — Андромеда. И ты? — Гермиона Грейнджер. — А, — протянула Андромеда, садясь и откидывая куртку на спинку стула. Платье под ним оказалось с таким декольте, что Гермионе пришлось сознательно перевести взгляд на её лицо. — Та самая Грейнджер. Слухи о твоём подвиге уже разносят мотыльки этого клуба. Разрушила «Астрал». Холодно, жестоко, блестяще. Мне нравится. Они пили. Виски сменялся шампанским. Андромеда Тонкс, как она представилась, оказалась чёрной овцой одной из самых старых и богатых семей Великобритании — клана Блэков, переименовавшегося в «Лестрейндж» после скандала в девяностых. Она была архитектором, но не строила небоскрёбы. Она создавала инсталляции — провокационные, абсурдные, взрывающие пространство. И так же взрывала все ожидания своей семьи. — Они хотели, чтобы я вышла замуж за какого-нибудь унылого лорда, плодила наследников и украшала собой их званые ужины, — говорила она, закуривая тонкую сигарету. — А я взяла и вышла замуж за электрика. За женщину-электрика. Потом развелась. Потом сожгла своё свадебное платье в центре Трафальгарской площади. Теперь я — профессиональное разочарование. И знаешь что? Это самая честная работа в моей жизни. Гермиона слушала, зачарованная. Эта женщина была полной противоположностью её упорядоченному миру. Она была хаосом, воплощённым в плоти, дорогих духах и кожаной куртке. И от этого хаоса исходила магнитная, невероятная сила. — А ты, — сказала Андромеда, наклоняясь так близко, что Гермиона почувствовала тёплое, виски-табачное дыхание на своей коже, — ты как идеально откалиброванный швейцарский механизм. Тикаешь, выполняешь функцию. Но в самых точных механизмах, знаешь, есть аварийные клапаны. На случай избыточного давления. Интересно, где твой, Грейнджер? В этот момент раздался звонок. Андромеда скривилась, посмотрела на экран и вздохнула. — Говоря о семейных ожиданиях… Моя сестра. Единственный человек в этом цирке, кого я ещё хоть как-то выношу. И то, только потому, что она холоднее, чем все они вместе взятые. Она ответила, не отходя от стола. — Цисси? Да, я знаю, где ты. В своём ледяном дворце, перебираешь документы? Вылезай. Сейчас же. Да, бумаги пришли. Я официально свободна от этой позолоченной идиотки. Нет, я не плачу. Я пью. И со мной тут девушка, у которой в глазах столько подавленной ярости и желания, что, кажется, ещё один виски — и она разнесёт это место к чёртовой матери. Присоединяйся. Или будешь, как всегда, осуждать меня по телефону? Она отключилась и выпила залпом остатки виски. — Нарцисса. Моя младшая сестра. Только что развелась с одним мажором с Уолл-стрит. Отсудила у него половину состояния. Её метод празднования — пересчитывать нули на банковском счёте. Она будет здесь через десять минут. Не пугайся её вида. Она похожа на ледяную статую, но где-то очень, очень глубоко подо льдом там тоже есть огонь. Просто до него надо уметь докопаться. Нарцисса Малфой (она сохранила фамилию мужа «для простоты ведения бизнеса», как пояснила Андромеда) появилась ровно через десять минут. Она вошла в зал, и Гермионе показалось, что температура упала на несколько градусов. Она была воплощением холодной, аристократической красоты. Платье цвета слоновой кости безупречного кроя, подчёркивающее каждый изгиб её идеальной фигуры. Светлые, почти серебристые волосы были собраны в тугой, гладкий пучок. Ни одной лишней детали, ни одного лишнего движения. Она подошла, кивнула сестре и села, положив на стол крошечную сумочку из крокодиловой кожи. — Поздравляю с обретением свободы, Энди, — сказала она. Голос был чистым, мелодичным, абсолютно лишённым интонации. — Хотя, судя по атмосфере, ты меняешь одну форму несвободы на другую. Более шумную и пахнущую дешёвым пафосом. Андромеда закатила глаза. — Встречайте, королева снобов. Нарцисса, это Гермиона Грейнджер. Та самая, что разобрала «Астрал». Гермиона, не обращай внимания на её тон. У неё оргазм был только раз в жизни, и то, наверное, от вида идеально сбалансированного бюджета. Нарцисса медленно перевела на Гермиону свой взгляд. Глаза у неё были синими — холодными, ясными, как горное озеро зимой. В них не было ни презрения, ни интереса. Была лишь чистая, незамутнённая оценка. — Мисс Грейнджер. Я читала ваш финальный отчёт по «Астрал». Жестоко. Точно. Элегантно в своей беспощадности. Вы разобрали компанию, которой управляли три поколения одной семьи, с таким же хладнокровием, с каким патологоанатом вскрывает труп. Это впечатляет. Это было неожиданно. И от этого холодного, лишённого лести признания у Гермионы внутри что-то ёкнуло — не страх, а что-то другое. Уважение? Вызов? — Спасибо, — сказала она просто. — Это была просто работа. — Нет, — возразила Нарцисса, заказывая у бармена воду с газом и ломтиком лайма. — Это была охота. И вы оказались лучшим охотником. В нашем мире это ценится выше, чем происхождение. Они заговорили. О рынках, о механизмах власти, о том, как строить и разрушать империи. Нарцисса оказалась блестящим аналитиком, её ум работал с ледяной, нечеловеческой точностью. Она только что завершила собственное сражение — бракоразводный процесс, который журналисты окрестили «войной Роз в версии для миллиардеров». Она вышла из него не просто победительницей, а единоличной владелицей состояния, которое теперь нужно было приумножить. Её свобода пахла не шампанским, а сухими чернилами на юридических документах и холодной сталью сейфов. Андромеда наблюдала за ними, попивая виски и куря, на её лице играла усталая, довольная улыбка. — Боже, вы смотритесь так, будто собираетесь засесть в подвале и изобрести новое оружие массового поражения. Давайте оживим обстановку! Она встала, пошатнувшись. Алкоголь давал о себе знать. — Давайте… давайте просто потанцуем! Здесь же где-то должна быть музыка! Она потянула Гермиону за руку. Та, не ожидавшая такого, потеряла равновесие и налетела на неё. Андромеда, смеясь, обвила её руками, пытаясь удержать, но пьяные ноги подвели обеих. Они рухнули плашмя на низкий мраморный столик соседней компании. Раздался оглушительный, хрустальный треск. Под ними рассыпалась сервировка, полетели бутылки дорогого бургундского, блюда с устрицами и чёрной икрой. Они лежали в центре этого хаоса, облитые вином и соусом, и Андромеда, лежащая сверху, вдруг перестала смеяться. Её тёмные глаза стали серьёзными, почти чёрными. Она смотрела на Гермиону снизу вверх, и её дыхание было тёплым и быстрым на её лице. Она медленно облизала каплю виски с уголка губ Гермионы. — Похоже, мы только что подписали договор о совместном причинении ущерба, — прошептала она. — Дорогостоящий. И, судя по всему, очень, очень липкий. Гермиона, оглушённая падением, виски и близостью этого тела, не нашлась что ответить. Она чувствовала, как бёдра Андромеды прижаты к её бёдрам, как ладонь лежит у неё на груди. Нарцисса, наблюдая за этим, беззвучно вздохнула. Она поднялась, поправила несуществующую морщинку на платье и подошла к бармену. — Счёт за ущерб, — сказала она без эмоций, — выставить на Лестрейндж. Беллатрикс. И вызовите три такси. Максимальной степени комфортности. Думаю, нам пора сменить локацию на более… приватную. *** Квартира Гермионы в башне «Геркулес» на берегу Темзы была её крепостью, её трофеем. Пространство в сто квадратных метров, оформленное в стиле хай-тек: холодный бетон, стеклянные перегородки, встроенная техника, панорамный вид на город. Место, где царил порядок. До сегодняшнего вечера. Андромеда скинула кожанку прямо на пол в прихожей. Нарцисса аккуратно поставила свои лабутены на специальную полку. — Функционально, — констатировала она, окидывая взглядом интерьер. — Как операционная. Или лаборатория. — Идеальное место для вскрытия, — добавила Андромеда, подходя к окну. — Смотри, Цисси, весь Лондон у наших ног. Или под нами. Как посмотреть. Гермиона включила приглушённый свет и музыку — что-то абстрактное, электронное, без слов. Она чувствовала себя странно — одновременно хозяйкой и заложницей в собственном доме. Они пили. Виски из её коллекции, односолодовый, с острова Айла. Разговор, начатый в баре, продолжился, но атмосфера изменилась. Исчезли посторонние глаза, исчезла необходимость держать маску. Андромеда стала ещё более раскрепощённой, её шутки — более острыми, касания — более частыми. Нарцисса, казалось, наоборот, замкнулась в себе, но её холодные глаза неотрывно следили за Гермионой, будто собирали данные для нового отчёта. Говорили о свободе. Андромеда утверждала, что свобода — это действие, любой ценой. Нарцисса считала, что свобода — это контроль, в первую очередь над собой. Гермиона молчала, слушая, и понимала, что её свобода, за которую она так боролась, вдруг показалась ей убогой и ограниченной. Свободой раба, которого перевели в камеру получше. Потом музыка смолкла, потому что кто-то выключил её. И в внезапной тишине стало слышно их дыхание. И биение собственного сердца у Гермионы в ушах. Андромеда подошла к ней первой. Она не сказала ни слова. Просто прижала ладонь к её груди, поверх шёлковой блузки, и почувствовала бешеный стук сердца. — Вот он, — прошептала она. — Аварийный клапан. Бьётся, как сумасшедший. Пора его открыть. И она поцеловала её. Это не был поцелуй. Это был захват. Губы, зубы, язык — всё требовало капитуляции. Гермиона ответила с той же яростью, которую копила годами — яростью аутсайдера, которому приходилось быть в десять раз лучше, просто чтобы тебя заметили. Её руки впились в каштановые кудри, оттягивая голову Андромеды назад, открывая длинную шею, и она впилась в неё зубами, чувствуя солёный вкус кожи. Нарцисса наблюдала, опёршись о бетонную колонну. Она медленно вынула шпильки, и её светлые волосы тяжёлой, шелковистой волной упали на плечи. Потом так же медленно подошла. Её холодные пальцы коснулись виска Гермионы, отодвинули волосы, обнажив ухо. — Интересная реакция, — констатировала она голосом, лишённым эмоций. — Агрессия, смешанная с повышенным либидо. Уровень адреналина зашкаливает. Это либо убьёт её, либо… — Либо она взорвётся, — закончила за неё Андромеда, срывая с Гермионы блузку. Пуговицы, отлетая, звонко забили по стеклянной поверхности журнального столика. После этого всё стало стремительным и необратимым. Они раздевались без церемоний, ткань рвалась, металл молний ломался под нетерпеливыми пальцами. Гермиона оказалась на холодном полу гостиной, на шкуре белого медведя (ироничный подарок от клиента, которого она когда-то разорила), обнажённой и невероятно живой под пристальными взглядами двух женщин. Андромеда опустилась между её ног. Её подход был прямым, без прелюдий, без нежностей. Она не ласкала — она покоряла. Её язык широкими, влажными движениями прошёлся по всей промежности, собирая вкус страха, возбуждения и дорогого виски. Затем она сфокусировалась на клиторе. Не ласкала его, а работала с ним: сосала, покусывала губами, водила кончиком языка быстрыми, вибрирующими кругами, находила тот самый ритм, который заставлял Гермиону выть, впиваясь пальцами в шкуру. Одновременно её пальцы, сильные и ловкие от работы с чертежами и скульптурами, скользнули внутрь. Не один, а сразу два, растягивая, находя чувствительные точки на передней стенке, бившие, как электрические разряды. Нарцисса тем временем занималась верхней частью. Её подход был иным — методичным, холодным, научным. Её рот и зубы исследовали грудь, живот, рёбра, шею, как будто составляя карту. Она оставляла не просто следы, а метки. Синяки от зажимов пальцами, красные полосы от царапин длинными, идеально ухоженными ногтями, следы укусов на внутренней стороне бёдер и на сосках. Она взяла сосок в рот и, глядя прямо в закатившей глаза Гермионе, укусила — так, что та вскрикнула от острой боли, которая тут же трансформировалась в новый, ещё более сильный спазм наслаждения ниже пояса. — Тише, — приказала Нарцисса, перекрывая её губы своим поцелуем. Этот поцелуй был иным — медленным, глубоким, исследующим, почти безэмоциональным. — Ваши звуки теперь наш актив. Мы решаем, когда и как вы будете его использовать. Потом они поменялись. Нарцисса опустила голову. Её техника была противоположностью сестры — безжалостно эффективной, как алгоритм. Она изучала реакцию Гермионы на каждый миллиметр прикосновения, находила самые чувствительные зоны и атаковала их без пощады. Она могла минутами ласкать только бёдра, доводя до исступления ожидания, а потом прижать плоский язык к клитору и вибрировать с такой частотой и точностью, что Гермиона начинала биться в истерическом, беззвучном оргазме, не в силах даже кричать, лишь хрипло задыхаясь и царапая пол, пока волны конвульсий не отходили, оставляя её полностью опустошённой. Андромеда тем временем взяла руку Гермионы и прижала к своему влажному, пылающему лону. — Работай, аналитик, — прохрипела она, двигая бёдрами, втирая себя в её пальцы. — Проанализируй этот актив. Найди точки максимальной отдачи. Сделай свою работу хорошо. Гермиона, в полубреду, повиновалась. Её пальцы, привыкшие к клавиатуре и цифрам, теперь исследовали другую, более влажную и сложную реальность. Она находила клитор Андромеды, растирала его, вводила пальцы внутрь, чувствуя, как та сжимается вокруг них с животной силой, и слушала её низкие, хриплые стоны, смешанные с матерными шепотами. Позы менялись с жестокой, пьяной грацией. Гермиона оказалась на четвереньках. Нарцисса вошла в неё сзади, её длинные, тонкие пальцы до предела заполняли её, а другой рукой она сжимала её горло, не перекрывая дыхание полностью, но регулируя его, делая каждый вдох наградой, каждую нехватку воздуха — дополнительным стимулом. Андромеда в это время устроилась перед ней на коленях, вкладывая свой вздувшийся от возбуждения клитор в её дрожащий, уставший рот. — Лижи, — командовала Андромеда, двигая бёдрами, задевая её зубы, губы. — Хорошо лижи. Ты получишь свою награду, когда я кончу у тебя на лице. И ты кончишь вместе со мной. По моей команде. Не раньше. Оргазмы следовали один за другим, волнами, стирая границы между болью и удовольствием, между унижением и освобождением, между чистым животным инстинктом и изощрённой игрой в подчинение. Её использовали как инструмент для наслаждения, и она, к своему глубочайшему ужасу и восторгу, открывала в себе способность быть этим совершенным, отзывчивым инструментом. Её ум, всегда контролирующий всё, наконец отключился. Осталось только тело, реагирующее на приказы, боль, прикосновения. Оно больше не принадлежало ей. Они уснули на рассвете, свалившись в её широкую кровать с матрасом за десять тысяч фунтов, сплетённые в липкий, потный, пахнущий сексом, дорогим виски и падением клубок. Безупречная квартира была превращена в поле боя: разбросанная и порванная одежда, опрокинутая мебель, пустые и битые бутылки, пятна на ковре и на стекле. Крепость была взята штурмом. *** Сознание вернулось к Гермионе не сразу, а волнами физического страдания. Сначала голова — будто в неё вбили раскалённый гвоздь и теперь методично по нему бьют молотом. Пульсация в висках, тошнота, подкатывающая к горлу. Потом тело — каждая мышца ныла, но особенно — внутренняя поверхность бёдер, глубокие мышцы таза, живот. Они горели глухой, тёплой болью, живым напоминанием о вчерашнем интенсивном, многочасовом использовании. Она осторожно, с трудом фокусируя взгляд, стала высвобождаться из сплетения чужих рук и ног. Андромеда спала, уткнувшись лицом ей в спину, её дыхание было горячим и ровным на коже. Нарцисса лежала на спине, одна рука закинута за голову, её безупречное, холодно-прекрасное лицо в спящем виде казалось почти невинным, как у мраморной девственницы. Гермиона доползла до ванной. Её отражение в огромном зеркале над раковиной было шокирующим. Волосы — спутанное гнездо. Лицо — бледное, землистое, с синеватыми тенями под глазами. Губы — распухшие, с корочкой запёкшейся крови в уголке. А тело… Тело было подробной картой ночного безумия. Грудь и шея были испещрены красными, уже переходящими в синеву и желтизну следами от укусов и засосов. На бёдрах и ягодицах отпечатались синяки от пальцев, будто её держали с такой силой, что капилляры лопались. Между ног кожа была воспалённо-розовой, нежная слизистая припухла и горела, а на внутренней стороне бедер и на коже лобка застыли блестящие, липкие дорожки засохших выделений — её собственных и чужих, смешанные со смазкой и, возможно, следами виски. Она села на краешек ванны из чёрного оникса, сунула лицо в ладони. Мысли метались, как пойманные птицы. «Что я наделала? Кто они? Клуб… счёт… Боже, счёт за тот стол… Работа…» Мысли о работе, о фонде, о её карьере, выстроенной с таким трудом, вызвали новый приступ тошноты. И тут же, как гром среди ясного неба, в голове возник образ её начальницы. Беллы Лестрейндж. Холодный, чистый ужас затопил её с головой. Беллатрикс Лестрейндж. Не просто босс. Живая легенда финансового мира. Ходили слухи, что её предки были не просто аристократами, а пиратами, контрабандистами и ростовщиками, и она унаследовала их беспощадность, обернув её в безупречные костюмы от «Китсон» и дипломы Гарварда. Она построила «Лестрейндж Кэпитал» из ничего, из небольшого семейного офиса, и за двадцать лет превратила её в международного монстра, пожирающего целые отрасли и выплёвывающего кости. Её боялись конкуренты, ненавидели политики и боготворили акционеры. Гермиона боготворила её тихо, про себя, видя в ней образец того, чего можно достичь силой интеллекта и воли, невзирая на происхождение. И боялась её до дрожи. Именно в этот момент раздался звонок её служебного телефона. Не личного. Служебного. Того, что был выдан для связи с высшим руководством и на который приходили экстренные оповещения. На тёмном экране горело имя: «Б. Лестрейндж. Личный». Руки задрожали так, что она едва удержала тяжёлый титановый корпус. Она приняла вызов, поднесла к уху. — Г-госпожа Лестрейндж… — Грейнджер. — Голос в трубке был спокоен, ровен и холоден, как поверхность сухого льда. Никаких предисловий, никаких «доброе утро». — На мой личный номер поступило уведомление от службы безопасности клуба «Паутина». С приложенными фотографиями высокого разрешения и предварительным счётом на сумму, эквивалентную твоему бонусу за этот квартал. На фотографиях ты и две особы, чью фамилию, полагаю, ты теперь знаешь, осуществляете то, что в протоколе названо «умышленным уничтожением частной собственности высшей категории». Меня это не устраивает. По трём причинам. Первая: счёт выписан на мой корпоративный счёт. Вторая: в скандал вовлечены члены моей семьи. Третья: моя лучшая сотрудница демонстрирует поведение, не соответствующее её позиции и инвестициям, вложенным в неё. Я буду у тебя через двадцать минут. Убедись, что ты готова к серьёзному разговору о параметрах твоего будущего. И о природе твоего долга. Связь прервалась. Гермиона стояла посреди ванной, голая и дрожащая, с телефоном в оледеневшей руке. Ей было физически плохо. Мир плыл. Она кое-как натянула первую попавшуюся майку и пижамные шорты, вышла на кухню, налила воды. Руки тряслись так, что вода расплёскивалась. Из спальни, пошатываясь, вышла Андромеда, натянув на голое тело только чёрные кружевные трусики. Её грудь колыхалась при ходьбе, на коже были видны такие же следы борьбы, как и у Гермионы. — О, утро доброе, наша покорительница сердец и мебели, — прохрипела она, направляясь к кофемашине. — Как самочувствие? У меня в голове, кажется, идёт полномасштабная стройка с отбойными молотками. — Ужасно, — выдавила Гермиона. Её голос звучал хрипло и чуждо. — И у вас… у вас сестра. Беллатрикс. Она… она едет сюда. Сейчас. Все остатки сна и похмелья как рукой сняло с лица Андромеды. Её глаза, обычно насмешливые и дерзкие, расширились от чистого, неподдельного шока, граничащего со страхом. — Белла? Сюда? О, чёрт. О, трижды чёрт. Цисси! — крикнула она в сторону спальни, и в её голосе впервые зазвучала паника. — Просыпайся, ради всего святого! Ураган категории пять приближается к нашему берегу! Нарцисса вышла из спальни. Она двигалась бесшумно, как призрак. На ней был накинут шёлковый халат Гермионы, но он был распахнут, обнажая её безупречное, бледное тело со следами укусов на бёдрах и груди. Услышав новость, она не дрогнула. Лишь её тонкие, безупречно очерченные брови чуть приподнялись. — Предсказуемо, — произнесла она своим ледяным, размеренным голосом. — Она всегда появляется, когда бардак достигает критической массы. Её миссия — наводить порядок. Или создавать видимость порядка через тотальный контроль. Именно в этот момент раздался стук в дверь. Не звонок. Стук. Твёрдый, отрывистый, металлический, будто в дверь били не кулаком, а рукояткой пистолета. Тот, кто стучал, не сомневался, что ему откроют. Более того, он считал, что ему обязаны открыть немедленно. Три женщины замерли, глядя на входную дверь, как кролики на удава. Гермиона, движимая чистейшим инстинктом самосохранения и долгими годами дрессировки подчинения, подошла и открыла. В дверном проёме, затмевая собой серый утренний свет из окна в коридоре, стояла Беллатрикс Лестрейндж. В жизни она казалась ещё более монументальной, пугающей и… прекрасной, чем в воображении. Высокая, почти под метр восемьдесят, с идеальной, прямой осанкой, будто позвоночник у неё был из титанового стержня. На ней был безупречный костюм цвета антрацита, белая шёлковая блуза, на ногах — классические лодочки на умопомрачительном каблуке. Волосы цвета воронова крыла были собраны в жёсткий, гладкий, низкий хвост, из которого не выбивалась ни одна прядь. Ни одной лишней детали, ни одной складки на одежде. Её лицо с высокими, резкими скулами, прямым носом и тонкими, бледно-розовыми губами было безупречно и абсолютно не выражало эмоций. Только в чёрных, бездонных глазах, лишённых какого-либо отблеска, плескалась холодная, сконцентрированная ярость и… острое, хищное любопытство. Её взгляд, тяжёлый и пронизывающий, как рентген, медленно, с уничижительной неторопливостью, обвёл прихожую: на валявшуюся кожанку Андромеды, разбросанные на полу туфли, пустую бутылку «Гленфиддиха» на консоли, разорванное платье Гермионы, перекинутое через спинку стула, вместе с блузкой. Затем этот взгляд перешёл на двух её сестёр — полуобнажённую, испуганную Андромеду и холодную, закутанную в чужой халат Нарциссу. И наконец остановился на Гермионе — бледной, в рваной майке и пижамных шортах, с перекошенным от ужаса и похмелья лицом, со следами зубов на шее, явно видными из-под ткани. — Ну что ж, — произнесла Беллатрикс тихо. Её голос был низким, бархатным, с идеальным оксфордским произношением, и каждый звук падал в тишину, как капля ледяной воды. — Полный состав. Две мои бесшабашные, безответственные и, судя по всему, ещё и неразборчивые в связях сестры. И моя… многообещающая сотрудница. Картина, достойная кисти дегенеративного художника. Весьма выразительно. Нарцисса сделала шаг вперёд. Она сбросила халат. Он упал бесшумно, мягкой шелковой волной. Она стояла совершенно голая, белая и совершенная, как статуя из каррарского мрамора, и её поза была не вызовом, а холодной, отстранённой констатацией факта. — Развлечения завершены, Белла. Ты, как всегда, прибыла на место происшествия постфактум, чтобы прочитать лекцию о порядочности. Это становится скучным ритуалом. Беллатрикс даже не взглянула на неё. Весь её фокус, вся хищная концентрация вернулась к Гермионе. — Мисс Грейнджер. Я высоко ценю твой аналитический ум и ту прибыль, которую ты приносишь фонду. Но твой вкус к вечернему досугу… вызывает серьёзные вопросы. И, что более важно, влечёт измеримые финансовые последствия. Кому, по-твоему, пришёл счёт за уничтоженное имущество в «Паутине»? — Я… я заплачу, — прошептала Гермиона. Голос предательски дрожал, звучал слабо и жалко. — Всю сумму. Я беру её на себя. — О, ты заплатишь, — согласилась Беллатрикс, делая шаг вперёд. Она вошла в квартиру. Широким, уверенным шагом. Дверь захлопнулась за ней с громким, финальным щелчком автоматического замка. — Но не деньгами. Деньги — это для рядовых транзакций. Для слуг и поставщиков. Твой долг… имеет другую природу. Более личную. Она была теперь в двух шагах от Гермионы. От неё пахло морозным утренним воздухом, дорогой кожей и абсолютной, непоколебимой властью. Запах был одновременно отталкивающим и гипнотизирующим. — Ты позволила себе втянуть моё имя и репутацию моей семьи в публичный, низкопробный скандал. Ты занималась развратом с моими сёстрами. Ты испортила мою вещь. — Я не вещь! — вырвалось у Гермионы, последняя искра гордости, последний всплеск того, что когда-то было её «я». Беллатрикс улыбнулась. Это была страшная улыбка, не достигающая глаз. Уголки гут приподнялись, обнажив идеально ровные, белые зубы. — Ещё как вещь, дорогая. Самый ценный актив в моём фонде — это твой мозг. А сейчас я вижу, что этот актив отравлен алкоголем, похотью и глупостью. Его нужно прочистить. Перезагрузить. И показать раз и навсегда, кому он принадлежит. Кто его реальный владелец. Движение её было стремительным, точным, лишённым всякой суеты. Она схватила Гермиону за волосы у виска, не за самую массу, а за прядь у самого корня, и грубо, с силой, притянула к себе. Боль была острой, унизительной, заставляющей слезы выступить на глазах. — Первый урок по управлению активами, Грейнджер: твоё тело, твой ум, твои сомнительные удовольствия — отныне принадлежат мне. До тех пор, пока долг не будет выплачен сполна. И она поцеловала её. Это было актом чистого насилия. Её губы были твёрдыми и холодными, язык не просил входа, а вламывался, подавляя, захватывая территорию, отмечая её. Зубы царапали внутреннюю поверхность губы до металлического вкуса крови. Гермиона пыталась вырваться, её руки упёрлись в твёрдые плечи в дорогой шерсти, но Беллатрикс была невероятно сильна. Её свободная рука вцепилась в ворот майки и рванула вниз. Дешёвый хлопок разорвался с сухим, громким треком, обнажив грудь, уже испещрённую следами вчерашних укусов и синяками. Затем Беллатрикс оторвалась, оставив её губы опухшими, влажными и окровавленными. Без единого слова, одним мощным, отработанным движением она развернула Гермиону и толкнула её вперёд. Та ударилась бёдрами о холодный, металлический край обеденного стола илона. Оставшаяся на нём кофейная чашка упала и разбилась с тонким звоном. — Теперь, — ледяным, размеренным тоном произнесла Беллатрикс, — я проведу независимую оценку актива. Определю его реальную, а не заявленную стоимость. Она расстегнула свой пояс. Медленно, со щелчками каждой пряжки. Расстегнула пуговицы на брюках и спустила их вместе с чёрным шёлковым бельём до середины бёдер. Но на её бёдрах, облегая узкий таз, был надет не просто пояс. Это был узкий, чёрный кожаный корсет-пояс с системой креплений. И к нему был прикреплён страпон. Он не был огромным или вызывающим. Он был сделан с тем же безупречным, минималистичным вкусом, что и её костюм. Матово-чёрный, из высококачественного, плотного силикона, с тщательно выверенными анатомическими деталями. Он выглядел не как секс-игрушка, а как инструмент. Инструмент дисциплины. Инструмент власти. Инструмент наказания. Андромеда, наблюдавшая за этим, ахнула — коротко, глухо, будто её ударили в живот. Её рука непроизвольно поднялась ко рту. Она видела в своей жизни многое, но такого от своей старшей, всегда безупречно контролируемой сестры она не ожидала никогда. В её глазах вспыхнул дикий, первобытный ужас и… неподдельный, тёмный азарт. Нарцисса замерла. На её бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. Только её синие глаза сузились, став ещё холоднее. Она изучала сестру, её действия, как учёный изучает сложный, но предсказуемый химический процесс. Беллатрикс заметила их реакцию. Её улыбка стала чуть шире, чуть более оскаленной. — Удивлены? Власть, мои дорогие, имеет множество форм проявления. И требует соответствующего… инструментария для своего утверждения. Особенно когда приходится иметь дело с испорченными, непослушными активами. Она подошла к столу, к ногам Гермионы, которая, увидев приближающуюся к ней чёрную, блестящую, неумолимую форму, забилась в немой, животной панике. Её разум отказывался принимать происходящее. — Нет… пожалуйста… нет… — выдавила она, и её голос сорвался на хриплый шёпот. — «Пожалуйста» — уже ближе к нужному тону, — заметила Беллатрикс, её голос звучал почти ласково, что было страшнее крика. — Но ещё не то слово. Не та интонация полного и безоговорочного принятия. Она не стала использовать дополнительную смазку. Она грубо раздвинула бёдра Гермионы ещё шире, обнажив воспалённую, влажную от страха и остатков вчерашнего вульву. Она плюнула на ладонь, смазала холодный, твёрдый кончик страпона, затем провела им по всей длине щелки, собирая влагу, смешивая её со своей слюной. Потом приставила этот холодный, чуждый кончик к самому входу. — Вспомни цифры, Грейнджер, — прошептала она. — Сумму счёта. Каждый ноль — это гиря на твоей шее. Каждая цифра — это мой гнев, который тебе предстоит утолить. И Беллатрикс вошла во влагалище Грейнджер. Медленно, но с неумолимым, железным, механическим давлением. Это было совсем не то, что пальцы или язык. Это было вторжение иного порядка. Холодное, чужеродное, абсолютно твёрдое тело, заполняющее всё пространство, раздвигающее внутренние стенки, подавляющее всякое мышечное сопротивление. Гермиона вскрикнула — высоко, почти по-детски, её спина выгнулась неестественной дугой, ноги задрожали, пытаясь сомкнуться, но Беллатрикс коленом жёстко раздвинула их ещё шире. Старшая женщина вошла до конца, позволив Грейнджер почувствовать всю длину, весь объём, всю чужеродность вторжения. Она замерла на секунду, наслаждаясь выражением чистого шока, боли и абсолютной беспомощности на лице Гермионы. — Хорошо, — прошептала она, почти нежно. — Идеально. Теперь начинается процесс рекапитализации. Выплата долга. И она начала двигаться. Сначала — один глубокий, вымеренный толчок, почти полностью выводя и снова входя. Она позволяла Гермионе почувствовать каждую деталь, каждое трение, каждый миллиметр пути. Потом ритм участился. Её движения были не порывистыми или страстными, а мощными, размеренными, неумолимыми, как работа гидравлического пресса. Каждый толчок бил в самую глубину, задевая чувствительные точки, которые уже были воспалены и перегружены от вчерашней многочасовой стимуляции. Каждый выход был почти полным, оставляя леденящую, пугающую пустоту, только чтобы в следующее мгновение быть снова грубо заполненной. — Смотрите, — приказала Беллатрикс сестрам, не сбавляя темпа. Её лицо оставалось спокойным, бесстрастным, лишь на лбу и верхней губе выступили мельчайшие капельки пота, да дыхание стало чуть более шумным. — Смотрите, как происходит амортизация долга. Как актив учится служить своей истинной цели. Это — финансовая дисциплина, доведённая до своей логической, телесной крайности. Андромеда, преодолев первоначальный шок, подошла к изголовью стола. Она наклонилась и поцеловала Гермиону. Но сейчас этот поцелуй был иным — не жадным и властным, как вчера, а почти жалостливым, сочувствующим, попыткой разделить боль, быть связующим звеном в этом чудовищном процессе. — Держись, глупышка, — прошептала она ей в губы, солёные от слёз и крови. — Просто… держись. Это пройдёт. И потом… потом будет по-другому. По-новому. Возможно, даже лучше. Нарцисса приблизилась с другой стороны. Её холодные, тонкие, ухоженные пальцы скользнули по потному животу Гермионы, вниз, к тому месту, где чёрный, блестящий силикон исчезал в её теле. Она надавила на лобок, увеличивая внутреннее давление, заставляя страпон глубже входить при следующем толчке. — Совершенный угол атаки, — пробормотала она с безэмоциональным одобрением. — Максимальное воздействие на переднюю стенку влагалища и опосредованно — на точку G. Высокая эффективность при минимальных энергозатратах. И полный, тотальный контроль над физиологической реакцией субъекта. Беллатрикс ускорилась. Её удары стали чаще, жёстче, её бёдра с силой бились о бёдра Гермионы, влажный, неприличный звук кожи, силикона и тела наполнял комнату, смешиваясь с прерывистыми всхлипами и тяжёлым дыханием. Гермиона уже не кричала. Она издавала низкие, хриплые, животные стоны, её тело, вопреки всякой логике и воле, начало откликаться на это грубое, болезненное, унизительное воздействие. Её собственный клитор, зажатый между её телом и телом Беллатрикс, растирался с каждым движением, посылая в перегруженный мозг противоречивые, невыносимые сигналы боли и вынужденного, глубокого, постыдного возбуждения. Внутри неё бушевала война между стыдом, страхом и древней, животной физиологией. И физиология, подпитываемая болью, страхом и неумолимым ритмом, начинала брать верх. — Кончай, — приказала Беллатрикс, её голос стал хриплым, сдавленным от физического напряжения и концентрации. — Кончай на этом. На том, что тебя трахают, как вещь, на твоём же столе, на глазах у тех, с кем ты блудила вчера. Покажи мне всю глубину твоей испорченности. Докажи, что ты стоишь тех ресурсов, что в тебя вложены, и того внимания, которое тебе сейчас уделяют. И Гермиона, доведённая до самого края пропасти болью, унижением, невыносимым физическим давлением, противоречивыми сигналами тела и этим чудовищным, властным приказом, сорвалась в небытие. Оргазм, который её вывернул наизнанку, не был сладким освобождением или удовольствием. Это был сокрушительный обвал, болезненный, конвульсивный спазм, вырванный силой из самых потаённых, самых тёмных уголков её психики. Это была капитуляция. Её тело свело судорогой, внутренние мышцы судорожно, с невероятной силой сжались вокруг вторгшегося в неё чужеродного предмета, будто пытаясь его раздавить или, наоборот, навсегда вобрать в себя. Из её горла вырвался хриплый, надрывный, безумный вопль, брызги влаги выплеснулись наружу, смешиваясь с потом, смазкой и слезами. Беллатрикс почувствовала это — мощные, пульсирующие, почти судорожные сокращения, сжимающие страпон. Это стало её финальным триггером, знаком абсолютной победы. Она вогнала его в Гермиону ещё несколько раз, с яростной, финальной силой, и замерла, её собственное тело напряглось в немой, но выразительной гримасе глубочайшего, ледяного удовлетворения. Для неё это был не просто физический пик. Это был акт окончательного, тотального подчинения. Торжество воли, расчёта и власти над другим живым существом. Это был её оргазм — оргазм контроля. Она медленно, почти небрежно, вышла из Гермионы. Звук был откровенно влажным, физиологичным. Она отступила на шаг, оставив Гермиону лежать на столе, дрожащую, как в лихорадке, с раздвинутыми ногами, с мокрыми, перепачканными бёдрами и с пустотой внутри, которая жгла теперь не только физически, но и душевно. Беллатрикс отцепила кожаный корсет со страпоном и бросила его на соседний стул, как хирург бросает использованный скальпель после сложной операции. Она подтянула брюки, застегнула их, поправила блузку. Её дыхание быстро выровнялось, лицо вновь стало бесстрастной, прекрасной маской. — Первый транш по выплате основного долга зачислен, Грейнджер, — сказала она ровным, деловым тоном, доставая из сумочки упаковку влажных салфеток с антисептиком и тщательно вытирая руки. — Принят к учёту. Но это лишь начало финансового оздоровления. Основная сумма долга, сложные проценты за просрочку, пеня за нанесённый репутационный ущерб и стоимость моральной компенсации — всё это ещё впереди. Встань. Приведи себя и это помещение в порядок, достойный человеческого обитания. Приготовь кофе. Крепкий, эспрессо, двойной. У меня через час совещание с акционерами из Абу-Даби. А этим дамам, — она холодным взглядом окинула сестёр, — судя по всему, тоже есть что обсудить относительно дальнейшего графика погашения твоих… обязательств. Андромеда выдохнула — долго, с дрожью. Её взгляд был прикован к сломленной, опустошённой фигуре Гермионы, но в её глазах уже не было страха. Был интерес. Жгучий, ненасытный азарт. И какое-то странное, новое уважение к сестре, смешанное с вожделением. Нарцисса молча подняла с пола халат и накинула его. Её синие глаза, холодные и ясные, как зимнее небо, изучали Гермиону с тем же вниманием, с каким она изучала биржевые графики. В них читалось не просто любопытство. Читалось начало нового, сложного плана. Плана по управлению, реструктуризации и извлечению максимальной прибыли из нового, проблемного, но высокопотенциального актива. Гермиона медленно, с тихим, бессмысленным стоном, соскользнула со стола на дрожащие, подкашивающиеся ноги. Она стояла, опустив голову, не в силах поднять взгляд, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер стекают тёплые капли её позора, смешанные с чужими выделениями и смазкой. Она проиграла. Безнадёжно и окончательно. Её карьера, её достоинство, её тело, её воля, её самое ядро — всё теперь было заложено, перезаложено и находилось в полной собственности. И трое её новых владельцев, её кредиторов — холодная, расчётливая, беспощадная Беллатрикс; хаотичная, жаждущая, непредсказуемая Андромеда; и аналитичная, любопытная, ледяная Нарцисса — только начали предъявлять свои права и определять условия пользования. Это был не конец. Это было подписание нового, пожизненного контракта. Контракта, в котором у неё не было ни прав, ни голоса, ни собственного желания. Только обязательства. Бесконечные, растущие, как снежный ком, обязательства. И долгий, тёмный, извилистый путь к их выплате. Путь, на котором, как она с ужасом начинала понимать, её ждали не только боль и унижение, но и какие-то новые, чудовищные, запретные формы существования. Это было только утро. День только начинался.