Отчет О Безумии

Неделя после того утра была адом, размазанным по календарю. Ад с ковровыми покрытиями цвета «морской волны», звуконепроницаемыми стенами и видом на Темзу за панорамным стеклом. Гермиона пыталась работать. Она приходила раньше всех, уходила позже, утыкалась в мониторы, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Цифры плясали перед ней, смысл ускользал. Она ловила себя на том, что просто смотрит на график, а видит — чёрные волосы, собранные в безупречный пучок. Холодные губы. Или тёмные, смеющиеся глаза. Или бледные, тонкие пальцы, сжимающие стакан. Беллатрикс Лестрейндж с ней не разговаривала. Вообще. Она проходила мимо её кабинета, не поворачивая головы. На совещаниях её взгляд скользил по Гермионе, как по пустому месту — стулу или вазе для цветов. Ни упрёков, ни намёков, ни того леденящего, оценивающего взгляда, который был в её квартире. Абсолютное, тотальное игнорирование. Это было в тысячу раз хуже. Это значило, что она настолько незначительна, что даже не заслуживает внимания как проблема. Она была списанным активом, который просто забыли вынести со склада. А вот Андромеда Тонкс забывать не собиралась. Она позвонила в первый же день, в обед. Определилась в телефонной книге Гермионы как «Красивые сиськи». На второй день прислала фото — своё отражение в зеркале лифта, в глубоком декольте, с подписью: «Скучаю по твоему удивлённому личику». На третий — голосовое, на котором было слышно только её тяжёлое дыхание и смех. Гермиона удаляла. Андромеда звонила снова. И вот, в пятницу, когда голова уже гудела от попыток сосредоточиться на отчёте о квартальных убытках, телефон завибрировал снова. «Красивые сиськи». Гермиона сжала челюсти, отбросила ручку и схватила трубку. — Да что тебе, в конце концов, надо?! — прошипела она, пригнувшись, хотя в кабинете кроме неё никого не было. В трубке раздался весёлый, беззаботный смех. — Ого! Проснулась, наконец! Привет, солнышко! У меня сегодня день рождения. Не золотой юбилей, конечно, но достаточно, чтобы устроить дебош. Мы с Цисси и Беллой едем в одно… скажем так, колоритное заведение. Выпьем, потусим, забудем про эту дурацкую неделю. Ты с нами. Гермиона почувствовала, как по спине побежали мурашки. Не от страха. От ярости. От этой наглой, беспардонной уверенности, что она просто подчинится, приползёт, как собачка на зов. — Не поеду, — отрезала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — А-а-а, — протянула Андромеда, и в её тоне появилась фальшивая, сладкая жалость. — Обиделось наше сокровище? Ну что ты, милая, мы же просто повеселились. Ну, и немного… выяснили отношения. Не дуйся. Белла уже всё оплатила, включая твоё присутствие. Так что не позорься. — Я сказала нет. — Упрямая. Ладно. Жаль. А я тут новое бельё купила. Кружевное. Красное. Хотела тебе показать… в процессе. Ну, если передумаешь — бар «Лисий хвост». Знаешь такой? На окраине, в том районе, где даже таксисты боятся останавливаться. Адрес сброшу. Целую, красотка! Щелчок. Гермиона швырнула телефон на диванчик для посетителей. Руки дрожали. «Обиделось наше сокровище». Да она их ненавидела! Всех троих! Особенно эту холодную мраморную суку, которая теперь делает вид, что её не существует. Сожалела ли она о той ночи? Вопрос был глупый. Она сожалела каждый час, каждую минуту. Она сожалела, открывая утром глаза и вспоминая. Она сожалела, глотая кофе и чувствуя до сих пор странную ломоту в бёдрах. Она сожалела, листая сайты с вакансиями в других фондах, в других странах. Швейцария. Сингапур. Куда угодно. Лишь бы не видеть больше это лицо. Лицо Беллатрикс Лестрейндж, которое снилось ей по ночам — то холодное и презрительное, то искажённое гримасой наслаждения, когда она… Гермиона тряхнула головой, пытаясь отогнать образ. Нет. Она уволится. Подаст заявление в понедельник. Уедет. Начнёт всё с чистого листа. Без баров, без разбитых столов, без этих… этих чёртовых сестёр! Дверь её кабинета с силой распахнулась, ударившись об ограничитель. В дверном проёме стояла Беллатрикс Лестрейндж. Она была, как всегда, безупречна. Тёмно-синий костюм, белая блуза, волосы — идеальный шлем. Но в её руке была не папка, а ярко-розовая, поздравительная открытка в стразах. Она размахивала ею, как флагом. — Ну что, маленькая мисс «Я-сама-по-себе»? — голос Беллатрикс звучал насмешливо, почти певуче. — Решила, что сможешь просто взять и вычеркнуть нас? Гермиона вскочила с места, сердце заколотилось где-то в горле. — Я… я работаю. — Энди ждёт тебя на своей днюхе, — продолжила Беллатрикс, не слушая. Она подошла к столу и шлёпнула открыткой перед Гермионой. На ней была нарисована пьяная лисичка в бантике. — И знаешь что? Я передумала. Насчёт игнорирования. Она облокотилась о стол, наклонилась так близко, что Гермиона снова почувствовала её запах — теперь это был запах её офиса, дорогого парфюма и абсолютной власти. — Мне стало скучно от этой твоей мелодрамы. И знаешь, что мне пришло в голову? — Она опустила голос до интимного, опасного шёпота. — Я была бы не против сесть тебе на лицо, детка. Прямо сегодня. Освежить воспоминания. Так сказать, провести ревизию актива. Гермиона замерла. Воздух перестал поступать в лёгкие. Она смотрела в эти чёрные, бездонные глаза, в которых плескалось холодное, хищное веселье. — Жду через час на подземной парковке. На уровне B2, у лифта. Не заставляй меня искать тебя. Это будет… неприятно для твоей карьеры. И для твоего миленького личика. Она выпрямилась, провела пальцем по краю стола, как будто проверяя на пыль, и, бросив на Гермиону последний оценивающий взгляд, развернулась и вышла. Её смех — низкий, бархатный и ядовитый — ещё секунду висел в воздухе. Гермиона стояла, как вкопанная. Щёки горели огнём. В ушах звенело. «Сесть тебе на лицо». Фраза вертелась в голове, грубая, похабная, невозможная. И от неё по всему телу разливалась странная, тёплая, предательская волна. Не страха. Не отвращения. Чего-то другого. Она снова представила это. Не смутно, а очень ясно. Беллатрикс. Эта стерва, этот ледяной монстр в костюме от кутюр. Её безупречные шёлковые чулки. И она, Гермиона, на коленях. И этот взгляд сверху вниз. И её язык… её… «Нет!» — внутренний крик был полон ярости. На кого? На Беллатрикс? Или на себя? Она посмотрела на открытку с лисичкой. На бар «Лисий хвост» находившейся где-то в жопе мира, как точно выразилась бы Андромеда. Она посмотрела на дверь, за которой исчезла её начальница. Она посмотрела на монитор, где мигал курсор в незаконченном отчёте. Принципы? Какие принципы? Те, что заставили её просидеть неделю в аду молчания и самоедства? Те, что вели к увольнению и побегу? Она резко выдохнула. Всё равно уже поздно. Всё равно она уже испорчена. Всё равно они не отстанут. А эта… эта мысль о том, чтобы заставить эту высокомерную суку стонать под своим языком… она поселилась в голове, твёрдая и чёрная, как обсидиан. «Чёрт с тобой», — подумала Гермиона. Не с Беллатрикс. С собой. Со своей прежней жизнью. Она захлопнула ноутбук, сгребла вещи в сумку. На прощание швырнула в монитор стикер с надписью «В процессе». Пусть висит. Она не побежала. Она пошла в дамскую комнату. Посмотрела на своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с каким-то новым, жёстким блеском в них. Она не стала переодеваться. Осталась в строгой белой блузке и юбке-карандаш. Пусть видят, кого они тащат в свой похабный бар. Ровно через час её каблуки отчётливо цокали по бетону подземной парковки B2. Воздух пах бензином и сыростью. У лифта, прислонившись к бамперу чёрного «Бентли Бентайги», курила Андромеда. На ней была кожаная куртка поверх того самого красного платья. Увидев Гермиону, она широко улыбнулась. — Ну вот и наша златовласка! Я же знала, что ты не устоишь! — Заткнись, Энди, — буркнула Гермиона, удивляясь собственной дерзости. Задняя дверь «Бентли» тихо открылась. Из темноты салона на неё упал холодный взгляд Беллатрикс. Та молча отодвинулась, давая место. Нарцисса сидела на переднем пассажирском сиденье. Она обернулась, её синие глаза, как сканеры, прошлись по Гермионе. — Блузка не практична для запланированных мероприятий, — констатировала она. — Но легко приводится в негодность. Садитесь. Мы опаздываем. Гермиона села. Дверь закрылась с мягким, дорогим щелчком. Машина тронулась, выезжая из подземелья на вечерние улицы Лондона. Она смотрела в окно, но видела не город. Она видела своё отражение в тёмном стекле — девушку в деловом костюме, которая только что добровольно села в машину к трём женщинам, с одной из которых она собиралась… чего она собиралась? Андромеда болтала о чём-то. Беллатрикс молча курила электронную сигарету, выпуская струйки ароматного пара. Нарцисса что-то печатала на телефоне. Гермиона закрыла глаза. Принципы были забыты в кабинете на сорок восьмом этаже. Оставалось только тёмное, липкое, безумное любопытство и жгучее желание доказать. Не им. Себе. Что она не сломалась до конца. Что даже на дне этого унижения, в этом «лисьем хвосте», она найдёт способ… отомстить? Получить своё? Или просто сгореть ещё ярче? Она не знала. И уже не хотела знать. Машина мчалась в сторону окраины, в сторону жопы мира. А Гермиона Грейнджер, вундеркинд финансового мира, только что сделала самую рискованную сделку в своей жизни. И ставкой в ней была она сама. *** Бар «Лисий хвост» оказался не просто в жопе мира. Он был в её самой тёмной, волосатой и неблагоуханной складке. Заведение, где свет от неона «Guinness» боролся с веками копоти на потолке, а липкость пола была его главной исторической достопримечательностью. Нарцисса, переступив порог, замерла, и на её безупречном лице впервые за вечер появилось выражение подлинного, немого ужаса. — Энди, это не колорит, — прошептала она. — Это бактериологическая угроза. — Расслабься, Цисси! — гаркнула Андромеда, уже маша рукой пьяному бородачу у стойки. — Здесь душа народа! И грибок на стенах! Беллатрикс, невозмутимая, как скала, провела пальцем по поверхности стола, посмотрела на него и вытерла палец о бархатную обивку соседнего стула. Гермиона же, захлёбываясь от внутреннего протеста и какого-то дикого, истерического веселья, решила, что раз уж она здесь, то надо делать это по полной. Первый шот текилы с солью и лаймом она приняла как лекарство. Второй — как вызов. К пятому тосту за «новоприобретённую семейственность», который она выпалила, захлёбываясь смехом и ненавидя себя за каждое слово, мир стал мягким и пушистым. — И пусть все эти ублюдки с Уолл-Стрит… — она тыкала пальцем в пространство, — …сосут у… у… — У большого зелёного дилдо фортуны! — закончила за неё Андромеда, чокаясь с ней стопкой. Нарцисса, наблюдавшая за этим с возрастающим отвращением, внезапно хлопнула себя ладонью по лбу. — Я поняла. Это когнитивный диссонанс. Мой мозг отказывается обрабатывать, что я в этом… месте. Единственный выход — догнать. Она заказала двойной виски. Потом ещё один. К третьему её ледяная маска дала трещину. Она начала улыбаться. Не своей холодной, расчетливой улыбкой, а какой-то растерянной, глупой и по-детски искренней. — Знаешь, — сказала она, облокотившись на Гермиону так, что та едва удержала равновесие, — ты… ты очень неэффективна. Но забавна. Как хаотическая система. Мне нравится. — А ты… ты очень красивая, — пьяно выдавила Гермиона, гладя её по идеальной причёске. — Как картинка. Хочу тебя в рамку. — В рамке будет скучно, — задумчиво сказала Нарцисса. И вдруг её синие глаза загорелись идеей. — Я хочу… летать! Прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, Нарцисса встала на шаткий барный стул, крикнула: «За падение империй!» — и прыгнула в сторону Гермионы. Расчёта, конечно, не было. Гермиона, пытаясь поймать эту внезапно обмякшую, стройную блондинку, лишь смягчила удар. Они рухнули на соседний столик, где мирно пили пиво два суровых на вид мужчины. Раздался грохот, звон бокалов, взрыв матерной ругани, которая тут же сменилась раскатистым хохотом всего зала, когда мужчины увидели, что на них свалились две хрупкие, отчаянно машущие конечностями девушки в дорогой, теперь испачканной пивом одежде. Андромеда хохотала, утирая слёзы. Беллатрикс стояла рядом, скрестив руки на груди, и лишь один уголок её губ дёрнулся вверх. Она бросила на стойку пачку банкнот, которой хватило бы, чтобы купить этот бар вместе с грибком и постояльцами. — На возмещение ущерба и чтобы заткнулись. Энди, собирай наш десант. Пора эвакуироваться. — К кому едем? — спросила Андромеда, вытаскивая Гермиону из-под прислонившейся к ней и беззвучно хихикающей Нарциссы. Беллатрикс окинула взглядом сцену: Гермиона, пытающаяся встать и тут же приседающая на корточки со смехом; Нарцисса, с невозмутимым видом вытирающая пивную пену с лица и смачно икнувшая; свою сестру с размазанным по щеке макияжем и горящими глазами. — Давай ко мне. До меня ближе. И есть всё необходимое для… ликвидации последствий. Квартира Беллатрикс была полной противоположностью бару. Вычурный минимализм, бетон, стекло, холодный свет. Тишина, нарушаемая лишь шипением открываемых бутылок минеральной воды. Нарцисса, едва переступив порог, с глубоким, блаженным вздохом «о, цивилизация» направилась к ближайшему кожаному дивану, рухнула на него и моментально отключилась, изящно уронив руку на пол. — Ну что, — сказала Беллатрикс, поворачиваясь к Гермионе. Её голос был тихим, но он разрезал тишину. — Похоже, веселье только начинается. Она не стала ничего объяснять. Не было никаких прелюдий, намёков, игр. Она просто расстегнула пряжку на своих идеально сидящих брюках, спустила их вместе с чёрными шёлковыми трусиками до колен и сбросила их ногой в сторону. Всё. Быстро, бесстыдно, как снимают перчатку. Гермиона, всё ещё пьяная, но внезапно протрезвевшая от этого жеста, застыла. Она видела её голой на том столе неделю назад. Но тогда был гнев, боль, шок. Сейчас… сейчас была только эта наглая, абсолютная уверенность. И её собственное сердце, заколотившееся где-то в ушах. Беллатрикс шагнула вперёд. Её пальцы впились в каштановые волосы Гермионы — не грубо, но твёрдо, без возможности сопротивления. — Вспоминай, детка, — прошептала она. — Вспоминай, что ты должна мне. И она потянула её вниз. Гермиона, не в силах и не желая сопротивляться, опустилась на колени на холодный бетонный пол. Беллатрикс, не отпуская её волос, медленно, с царственной грацией, опустилась сверху. Гермиона почувствовала прикосновение тёплой, гладкой кожи к своим щекам, губам. Запах дорогого мыла, чистого женского тела и чего-то острого, пряного, только её. — Работай, — прозвучал сверху приказ, тихий и не терпящий возражений. Гермиона закрыла глаза и… начала. Сначала неуверенно, потом, найдя ритм, с той же яростной сосредоточенностью, с которой она разбирала финансовые отчёты. Она слушала дыхание над собой, улавливала лёгкие вздрагивания бёдер, глухие звуки одобрения. Это была месть. Самая извращённая месть на свете — заставить эту холодную, высокомерную королеву стонать от её языка. Андромеда, наблюдая за этой сценой, медленно стянула с себя кожаную куртку, потом — блузку. В одном только чёрном кружевном бюстгальтере она подошла к сестре, которая стояла, прислонившись к стене, наблюдая за происходящим с тем же холодным интересом, с каким смотрела бы на эксперимент. Андромеда прижалась к ней спиной, чувствуя, как напрягаются мышцы под тонкой тканью блузки. Она наклонила голову и провела языком по её шее, прямо под линией идеальной причёски. — Нравится шоу, Белла? — прошептала она, её руки скользнули вниз, обнимая её за талию, ладони легли на низ живота. — Наша маленькая аналитичка старается. Выкладывается по полной. Должна же она за что-то получать свою зарплату, да? Беллатрикс не ответила. Она лишь запрокинула голову, её веки дрогнули. Её рука, всё ещё вцепившаяся в волосы Гермионы, то сжималась, то ослабляла хватку, направляя, одобряя. Другая рука легла на плечо Андромеды, пальцы впились в кожу. Её дыхание стало громче, прерывистее. А на диване Нарцисса тихо посапывала, уткнувшись лицом в кожаную спинку, абсолютно выключенная из реальности, в то время как на полу, в центре холодной, минималистичной гостиной, разворачивалась самая грязная, самая личная и самая невероятная сделка в жизни Гермионы Грейнджер — сделка, в которой валютой были стыд, ярость, похоть и язык, а прибылью — власть над тихими стонами той, кто считала себя непобедимой. *** Воздух в стерильной гостиной Беллатрикс стал густым, тяжёлым, пропитанным запахом секса, пота и дорогого коньяка, который Андромеда умудрилась разлить по полу, пока раздевалась. Беллатрикс, закончив с Гермионой и оставив её на полу откашливаться и вытирать губы тыльной стороной ладони, выпрямилась. Её глаза, тёмные и нечитаемые, скользнули по комнате. Остановились на диване. На Нарциссе. Младшая сестра спала позой невинного ангела, её светлые волосы растрепались по кожаной обивке, одна рука всё ещё безвольно свисала на пол. Беллатрикс медленно подошла к дивану, её шаги были бесшумны на холодном бетоне. Она наклонилась и, не говоря ни слова, начала расстёгивать пуговицы на платье Нарциссы. Гермиона, отдышавшись, подняла голову и увидела это. Что-то внутри неё ёкнуло — не стыд, а какое-то первобытное, животное отвращение к нарушению последнего табу. — Эй… — хрипло начала она. — Это же… это же твоя сестра. Это инцест. Слово повисло в воздухе, грубое и неуместное, как мат в соборе. Андромеда, которая в этот момент подползала к Гермионе, чтобы возобновить ласки, замерла. Потом её лицо исказила гримаса дикого веселья. Она не сказала ничего. Она просто резко впилась пальцами в грудь Гермионы, прямо в мягкую плоть под сосками, и сжала с такой силой, что у той из глаз брызнули слёзы, а из горла вырвался сдавленный, болезненный вопль. — А-а-а! Отпусти! — взвыла Гермиона, пытаясь вырваться, но Андромеда была сильнее. Она прижала её к полу всем своим весом, её тёплое, голое тело обжигало кожу. — Тише, тише, наша моралистка, — прошептала Андромеда прямо в её ухо, и в её голосе не было ни капли смеха. Была только холодная, металлическая серьёзность. — Здесь нет «инцеста». Здесь есть мы. Наши правила. Наши желания. И ты сейчас будешь молчать. И смотреть. А потом — участвовать. Она поцеловала её. Не в губы. В уголок рта, потом в шею, потом спустилась ниже, к груди, зажимая укушенный сосок между губами и снова причиняя ту самую сладкую, невыносимую боль, от которой всё внутри Гермионы сжималось и плавилось одновременно. Сопротивление ушло, растворилось в этом болезненном возбуждении. Она обмякла, позволив Андромеде делать с ней что угодно, её протестующий разум окончательно утонул в море ощущений. Тем временем Беллатрикс стянула с Нарциссы платье и бельё. Блондинка, даже во сне, казалось, пыталась сохранить достоинство, но теперь она была так же обнажена и уязвима, как и все они. Беллатрикс встала на колени перед диваном. Она смотрела на спящую сестру несколько секунд, её лицо оставалось бесстрастным. Потом она наклонилась. Она начала с нежностью лизать, такой, которая была страшнее любой грубости. Её язык скользнул по внутренней поверхности бедра Нарциссы, поднялся выше, к аккуратно подстриженным светлым волоскам, и нашёл спящий, тёплый бугорок клитора. Она вылизывала его медленно, методично, как будто пробуя редкое вино. Нарцисса во сне вздохнула, её бёдра слабо дрогнули. Беллатрикс улыбнулась — хищной улыбкой, которую не видел никто, кроме безмолвных стен. Она добавила пальцы. Сначала один, осторожно вводя его во влагалище сестры, которое оказалось на удивление узким и сухим после сна. Она смочила палец собственной слюной и снова вошла, уже глубже. Потом добавила второй. Нарцисса проснулась не сразу. Сначала её дыхание участилось. Потом она тихо ахнула, её глаза распахнулись, полные сна, непонимания и нарастающего шока. — Белла… что… — она попыталась приподняться на локтях, но Беллатрикс другой рукой грубо надавила на её живот, прижимая к дивану. — Лежи, — приказала Беллатрикс, не останавливая движений языка и пальцев. Её голос был хриплым от возбуждения. — Ты же хотела летать? Лети. И она продолжила, уже не с нежностью, а с яростной, властной интенсивностью. Её пальцы двигались внутри Нарциссы, её язык яростно работал над её клитором. Нарцисса сначала пыталась вырваться, её руки беспомощно забились в воздухе, но потом… потом её тело предало её. Оно отозвалось на эту дикую, запретную стимуляцию. Из её горла вырвался тихий, надломленный стон, её бёдра сами начали подаваться навстречу пальцам сестры. Её глаза, полные ужаса и непонимания, закатились, на них выступили слёзы. Андромеда, наблюдая за этой сценой одним глазом, всё это время не прекращала работать с Гермионой. Она перевернула её на живот, поставила на четвереньки. Одной рукой она грубо раздвинула её ягодицы, другой — нащупала пульсирующий, мокрый от возбуждения и страха клитор и начала наглаживать его быстрыми, жёсткими движениями. — Видишь? — прошептала она, вводя в Гермиону два пальца, встречая там тесное, горячее сопротивление. — Видишь, какая она, наша Цисси? Холодная снаружи. А внутри… вся горит. И от кого? От родной сестры. Мы все здесь грешницы, детка. И тебе это нравится. Признайся. Гермиона не могла признаться. Она могла только стонать, уткнувшись лицом в холодный пол, в то время как пальцы Андромеды трахали её с той же безжалостной эффективностью, с какой Беллатрикс трахала Нарциссу на диване. Картины смешивались: она видела спину Беллатрикс, напряжённую в работе, скулы Нарциссы, залитые румянцем позора и наслаждения, и чувствовала себя разорванной между болью, унижением и накатывающими волнами вынужденного, грешного удовольствия. Звуковой коктейль был оглушительным. Тяжёлое дыхание Беллатрикс. Прерывистые, сдавленные стоны Нарциссы, в которых тонули попытки протеста. Хриплое, влажное сопение Андромеды у неё за спиной. И её собственные вопли, которые вырывались наружу каждый раз, когда пальцы Андромеды находили внутри неё ту самую точку, а её большой палец давил на клитор. Это был хаос. Грешный, грязный, абсолютно аморальный хаос. Не было никакой любви, нежности, даже страсти в привычном смысле. Была только похоть, смешанная с властью, болью, нарушением табу и странной, извращённой близостью трёх сестёр, в которую теперь навсегда была вписана четвёртая — она, Гермиона Грейнджер. Умный аналитик. А ныне — участница этой немой, вопящей оргии в холодной квартире на вершине мира, который они для себя создали. И каждая в этой комнате, от плачущей Нарциссы до властной Беллатрикс, от смеющейся сквозь стиснутые зубы Андромеды до неё самой, получала своё грешное, непростительное, животное удовольствие. *** Сознание вернулось к Гермионе вместе с физическим ощущением, что её череп вот-вот лопнет, а внутренности превратились в токсичные отходы. Она лежала на холодном бетонном полу, прижатая спиной к тёплому, мягкому телу Андромеды. Рука той всё ещё лежала у неё на животе, пальцы безвольно разжаты. Она осторожно, со стоном, освободилась из этого объятия. Мир качнулся. В гостиной царил хаос: разбросанная одежда, пустые бутылки, пятна. На диване, сплетённые в почти невинном сне, лежали Беллатрикс и Нарцисса. Беллатрикс — на спине, одна рука закинута за голову, другая лежала на талии сестры. Нарцисса прижималась к её плечу, её светлые волосы рассыпались по обнажённой груди Беллатрикс. Картина была шокирующе мирной, если не знать, что происходило здесь несколько часов назад. В желудке у Гермионы всё перевернулось. Она вскочила, пошатнулась и, едва успев добежать до огромной кадки с каким-то тропическим растением, отдала ему всё, что осталось от вчерашнего шампанского, текилы и чувства собственного достоинства. — Боже… — простонала она, вытирая рот. Голова гудела. — Надеюсь, у этой стервы есть чем опохмелиться. Она накинула первый попавшийся предмет одежды — длинный шёлковый халат цвета бордо, висевший на спинке стула. Он пах Беллатрикс. Резко, навязчиво. Гермиона съёжилась, но другого выбора не было. Не идти же голой. На кухне, оформленной в том же стерильно-минималистичном стиле, царил порядок. Холодильник «Sub-Zero» был размером со шкаф. Гермиона распахнула его. Внутри была еда, аккуратно разложенная по контейнерам, и… целая, нетронутая бутылка шампанского «Krug Grande Cuvée». Видимо, стратегический запас. «Что ж, спасибо за гостеприимство», — мрачно подумала Гермиона, доставая бутылку. Она с трудом нашла открывалку в первом ящике и, уперев бутылку в живот, с хлопком выбила пробку. Пена хлынула на идеально чистый пол. Гермионе было плевать. Она приставила горлышко ко рту и сделала несколько длинных, жадных глотков. Холодная, игристая жидкость обожгла горло, но через секунду принесла долгожданное, лёгкое облегчение. — Поделишься? Гермиона вздрогнула. В дверном проёме кухни, прислонившись к косяку, стояла Андромеда. На ней не было ничего, кроме трусиков. Её волосы были растрёпаны, на шее и груди красовались свежие синяки и следы зубов. Она улыбалась — усталой, но всё такой же дерзкой улыбкой. Гермиона молча протянула ей бутылку. Андромеда взяла, отпила и вернула. — Спасибо. Держись бодрячком. Впереди день. — Андромеда, — начала Гермиона, глядя на пенистую лужу на полу. Голос её звучал хрипло и безнадёжно. — Скажи мне лучше… что мы делаем? Что дальше? Я ведь не могу… — она сглотнула комок в горле, — не могу встречаться и жить с тремя сёстрами одновременно. Это бред. Это клиника. Андромеда, вместо ответа, подошла к стойке, взяла из вазы длинный стручок сахарного гороха и начала медленно, методично чистить его, выкладывая зёрнышки на гранитную поверхность. — Можешь, — просто сказала она, не глядя на Гермиону. — Вполне спокойно. — Ты сейчас шутишь? — Гермиона фыркнула, но в её смехе слышалась истерика. — Горох-то тебе зачем? Рецепт нового похмельного салата составляешь? — Ты не отлынивай от ответа, дорогуша, — мягко, но твёрдо парировала Андромеда. Она подняла на неё глаза. В них не было насмешки. Была усталая, почти печальная серьёзность. — Давай жить все вместе. Мы все хотим друг друга. Белла хочет. Я хочу. Цисси… ну, Цисси хочет, даже если сама этого ещё не поняла. И ты хочешь. В чём проблема? В социальных нормах? Мы их уже переступили, когда ты разнесла тот стол. И когда я впервые засунула тебе в рот свой язык. И когда Белла села тебе на лицо. Гермиона покраснела до корней волос. От стыда. И от правды этих слов. — Это… это ненормально, — прошептала она, уже без прежней убеждённости, наливая шампанское в два бокала, которые нашла в шкафу. — Ты думаешь, Нарцисса, Беллатрикс и я впервые вчера занялись сексом? — Андромеда откусила зёрнышко гороха. Оно хрустнуло. — Это не так, моя дорогая. Мы… — она искала слово, — …давно любим друг друга. И нет тут места для твоего ханжеского удивления. Просто раньше нам не хватало… недостающего элемента. Катализатора. Им оказалась ты. Она подошла ближе. Запах её — секс, пот, сон — смешался с запахом шампанского и Беллатрикс от халата. — Ты ведь тоже вся укончалась от ласк Беллы. И от моих пальцев. И даже от того, как Цисси дёргалась под сестрой. Я видела твоё лицо. В чём твоя проблема, Гермиона? В том, что тебе это понравилось? Или в том, что ты боишься, что это может повториться? Гермиона молча отпила из бокала. Проблема была в обоих пунктах. И в сотне других. В том, что её карьера висела на волоске. В том, что она презирала себя за эту слабость. В том, что эта «любовь», о которой говорила Андромеда, выглядела как чудовищная, токсичная зависимость. Но когда она закрывала глаза, она видела не осуждение. Она видела тёмные глаза Беллатрикс, полные власти. Видела сияющие, безумные глаза Андромеды. Даже ледяную маску Нарциссы, искажённую наслаждением. — Ни в чём, — буркнула она в конце концов, опуская взгляд в бокал. — Просто похмелье. И… и я не знаю правил этой вашей игры. Андромеда улыбнулась — широко, по-настоящему. — Правила простые, солнышко. Хочешь — остаёшься. Не хочешь — мы тебя вышвырнем так, что ты забудешь, как нас зовут. Но, — она наклонилась и поцеловала Гермиону в щёку, ловя её взгляд, — судя по тому, как ты вчера выла, когда Белла кончила тебе в рот, ты хочешь остаться. Очень хочешь. Она взяла свой бокал и выпила залпом. — А теперь давай приведём себя в порядок. Потому что через час проснётся Белла. И у неё будут вопросы. И планы. А у Нарциссы будет похмелье похлеще твоего. И нам всем предстоит очень… интересный разговор. Гермиона смотрела, как Андромеда уходит, оставляя её одну на кухне с полупустой бутылкой шампанского, халатом врага и осознанием, что точка невозврата осталась где-то далеко позади. Возможно, в том баре. Или на том столе. А может, в тот момент, когда она впервые не отвела взгляд от насмешливых глаз Андромеды Тонкс. Теперь оставалось только пить шампанское и ждать, когда проснутся остальные обитатели этого безумного, прекрасного, грешного дома.