Ради любви или денег

Эмма остановилась у входа. Двери были стеклянные, но из-за тусклого освещения внутри она не могла ничего рассмотреть. Это лишь усилило ощущение, что ей не стоит заходить. Тут до нее дошло, что, возможно, ее вообще не впустят — ей не нужно было видеть интерьер «Le Bernardin», чтобы понять, какие люди ужинают в подобных местах. На ней было эластичное платье из обычного магазина, и Эмма ничуть бы не удивилась, если бы ее попросили уйти сразу после того, как она переступит порог. Но дверь вдруг распахнулась, и на нее посмотрел мужчина. Эмма сделала неуверенный шаг вперед. — Привет, — сказала она, голос выдал ее сомнение. — Я пришла к… — Прошу, сюда, — перебил ее мужчина, прежде чем она успела выговорить имя Реджины. Моргнув, Эмма последовала за ним через двойные двери — в самое дорогое помещение, в каком ей когда-либо доводилось бывать. Ресторан был слабо освещен, оформлен в черных и мягко-серых тонах; стены из темного дерева, украшенные огромными картинами океана, окружали зал со всех сторон. Эмма уловила запах морепродуктов, пока шла по центру зала, отчаянно стараясь не запнуться на каблуках. Она надеялась, что внутри ресторана будет прохладнее, чем в душном и влажном городе, но тщетно — воздух был теплым, наполненным ароматами свежеприготовленной еды и хрустящего вина. Одинокая капля пота, скользнувшая по ее спине, была единственным, что отвлекало ее от нервозности, бьющей в пустой желудок. Они дошли до конца зала, свернули за угол — и там оказалась Реджина. Голова опущена над двумя смартфонами, очки сдвинуты на кончик носа. Эмма сглотнула, готовая изобразить приветливую улыбку, как только Реджина поднимет взгляд, но этого не произошло — та была слишком поглощена своим айфоном в левой руке и пикселем в правой, чтобы заметить, что перед ней кто-то стоит. Мужчина, что проводил Эмму до столика, негромко кашлянул, и Эмма заметила, что он уже отодвинул для нее стул. Она села как можно грациознее, благодарная, что Реджина не видит, как пылают ее щеки, и убрала выбившуюся прядь за ухо. Когда мужчина ушел, Эмма с трудом проглотила ком в горле. — Привет. Наконец, Реджина подняла взгляд. Она не улыбнулась, но в глазах мелькнул блеск, от которого Эмма поняла — та действительно рада ее видеть. Затем Реджина снова опустила глаза. — Одну минуту, мисс Свон. Она продолжила печатать, словно никто ее не прерывал, а Эмма откинулась на спинку стула. Она понимала, что должна чувствовать разочарование или раздражение, но, по правде говоря, была благодарна за эти лишние тридцать секунд, чтобы перевести дыхание и прийти в себя. Она глубоко вдохнула и позволила себе осмотреться. Это был один из самых эксклюзивных ресторанов города — Эмма выяснила это, проведя почти весь обеденный перерыв за чтением обзоров на «TripAdvisor», — так что грех было не позволить себе немного полюбопытствовать. В дальнем углу сидела женщина, подозрительно похожая на Натали Портман, и следующие две минуты Эмма пыталась откинуться в кресле настолько, чтобы рассмотреть ее, но не упасть. Температура тела уже начала снижаться до состояния «легкого кипения», но вид женщины, которая, возможно, была обладательницей «Оскара», мгновенно поднял внутренний градус обратно. Не сумев рассмотреть как следует, Эмма тяжело вздохнула и снова повернулась к Реджине — и застыла. Оба телефона убраны, очки тоже, а сама Реджина наблюдала за ней с выражением тихого веселья, из которого Эмма поняла: та следила за ней уже какое-то время. Во рту пересохло. Улыбка далась с трудом — казалось, губы прилипли к зубам. — Эй, — выдавила она. — И тебе привет, — сказала Реджина, на этот раз подарив ей искренне теплую улыбку. — Ты выглядишь очень мило. Это была самая вопиющая ложь, если Эмма когда-либо такую слышала, но все равно она залилась краской от удовольствия. — Спасибо. Ты тоже отлично выглядишь. Реджина пожала плечами. — Боюсь, я приехала прямо из офиса. Не было особо времени наряжаться. Взгляд Эммы опустился на ее идеально сидящее платье-комбинацию. Темно-красное, с черным поясом на талии. Эмма и без того знала, что под столом на Реджине наверняка очередная пара «Louboutin», подходящих по цвету. — У нас с тобой очень разные представления о том, что значит «не наряжаться». Реджина мягко рассмеялась и обратилась к официанту, который как раз появился у нее за плечом. — Я не стала заказывать вино, пока не узнала, что ты предпочитаешь. Эмма моргнула. — Что? — Вино, мисс Свон, — повторила Реджина, кивнув на меню перед Эммой. — У тебя есть предпочтения? Долгая пауза, последовавшая за этим, ясно показала, что единственное предпочтение Эммы — чтобы бутылка стоила меньше двадцати долларов. Когда она просто покачала головой, Реджина снова повернулась к официанту. — Бутылку шардоне, — сказала она и продолжила, не дав ему вставить слово: — Калифорнийское. Я знаю, это французский ресторан, но я просто не выношу французские белые. Это была та самая излишняя конкретика, которая всегда производила впечатление на таких простых людей, как Эмма. Она кивнула одобрительно, будто понимала, о чем речь, и без слов передала винное меню официанту. — Итак, — сказала Реджина, вновь посмотрев на нее. На лице было то же выражение, что Эмма запомнила из бара — легкое веселье, смешанное с искренним интересом. — Спасибо, что согласилась встретиться со мной в такой короткий срок. Улыбка Эммы дрогнула. — Я вообще-то не соглашалась. Твоя ассистентка довольно настойчива. Реджина рассмеялась. — Именно поэтому я ее и наняла. В любом случае, я рада, что ей удалось тебя выманить. Когда Эмма рассмеялась в ответ, звук вышел натянутым и неестественным, и ей захотелось себя ударить. Она никогда еще не чувствовала такой неуверенности — все тело было тугим комком ожидания, и если она продолжит так себя выдавать, Реджина потеряет к ней интерес так же быстро, как и проявила его. — Здесь очень красиво, — услышала она свой голос. Реджину, похоже, не смутило, что Эмма звучала почти истерично. — Да, — ответила она. — Это одно из моих любимых мест. Надеюсь, ты любишь морепродукты. На этот раз даже Реджина заметила застывшую тревожную улыбку на лице Эммы. — О, — сказала она. — Не любишь? — Я не не люблю, — поспешно поправила Эмма то, чего еще не было сказано. — Просто это немного пугает, и, наверное, я бы обычно не выбрала что-то такое. Но этот вечер и так весь сплошной новый опыт, так что немного краба сверху меня не убьет. Может, даже пойдет на пользу. Реджина снова рассмеялась — и, Господи, этот звук уже становился любимым звуком Эммы на свете. Шум наливаемого бурбона, рык мотоцикла, глухой удар стопки книг, доставленных прямо из типографии, — все это вдруг поблекло. — Я могу помочь тебе с меню, — сказала Реджина, кивая, чтобы Эмма открыла свое. — Я уже перепробовала здесь почти все, так что знаю, что стоит брать. И не буду заставлять тебя есть кальмара — это, пожалуй, даже для такой искательницы приключений, как ты, немного чересчур. Щеки Эммы снова вспыхнули. — Кальмары — это же осьминоги, да? Мне не противно. — Здесь ничего не подают во фритюре и в кляре, дорогая, уверяю тебя, — ответила Реджина с такой игривой интонацией, что мышцы между ног у Эммы невольно напряглись. Официант вернулся с бутылкой вина, которая, вероятно, стоила больше, чем Эмма зарабатывала за неделю, и она наблюдала, как он представил ее Реджине. Та едва взглянула на этикетку, но попробовала вино, когда ей налили. Все это время ее взгляд был прикован к Эмме, и сколько бы та ни старалась, отвести глаза не получалось. Когда в руках Эммы оказался бокал вина размером с миску для фруктов, ей стало чуть легче. Она глубоко вдохнула и снова посмотрела на открытое перед ней меню. Сердце упало, когда она заметила, что цен там не было. — Тебе может понравиться тальятелле с лобстером, — сказала Реджина, покачивая вино в бокале. — Если только ты не против черного трюфеля? Эмма подняла глаза и решила, что, пожалуй, будет безопаснее просто признаться в правде. — Не думаю, что я когда-либо пробовала. Реджина пожала плечами. — Оно немного переоценено, но тебе может понравиться. А как ты относишься к крабовым котлетам? Это было забавно — странным, нервным образом — пробираться через длинный список блюд, большинство из которых Эмма, по ее уверенности, никогда в жизни не пробовала, и пытаться по морщинке на носу Реджины угадать, понравится ли ей то или иное. Часть Эммы хотела заказать самое дерзкое и экзотическое блюдо из меню просто ради того, чтобы впечатлить ее. Но потом она вспомнила, как однажды по ошибке заказала полусырой бургер, и быстро передумала. — Думаю, я попробую тальятелле, — решила она, ведь паста, наверняка, всегда безопасный вариант, независимо от того, чем ее посыпают сверху. — Можно будет убрать трюфель, если мне не понравится? — Не уверена, — ответила Реджина, — но, если ты действительно захочешь, можно, наверное, попросить приготовить без него. — Я не собираюсь приходить в ресторан с мишленовской звездой и просить переделывать мне еду, — тихо сказала Эмма. Похоже, это был правильный ответ, потому что Реджина улыбнулась ей. — Если не понравится, закажем тебе что-нибудь другое, — произнесла она, возвращаясь к своему меню. Эмма невольно улыбнулась в ответ, даже несмотря на то, что Реджина не смотрела на нее. — Ты очень терпеливая, знаешь ли. — Потому что не собираюсь кормить тебя насильно? — Ты уже похитила и преследовала меня. Принудительное кормление вполне логично подходит следующим пунктом, — сказала Эмма. После короткой паузы добавила: — Но я серьезно. Ты очень понимающе относишься к моей… Пищевой безграмотности. Реджина по-прежнему не подняла глаз, и Эмма даже на секунду засомневалась, услышала ли она. Потом поняла — та просто притворяется, будто читает меню. — У меня был опыт, — наконец сказала Реджина. Голос ее стал медленнее, будто она хотела, чтобы Эмма не упустила ни слова. — Мой сын очень привередлив в еде. Эмма моргнула. — У тебя есть сын? — Есть. — О, — сказала Эмма, запинаясь. — Значит, ты замужем? В ушах зазвенело — будто предвестие того, как хрупкий мир, который она выстроила в голове за последнюю неделю, рушится прямо на глазах. Сердце болезненно сжалось. Но Реджина подняла взгляд, не улыбаясь. — В разводе. Эмма не знала, стоит ли считать это хорошим знаком или нет. — О. Прости. — Все в порядке, — сказала Реджина, и прозвучало это настолько спокойно, что Эмма ей поверила. — Мы поженились рано, но у нас есть Генри. Так что не все было плохо. — Сколько ему лет? — Думаю, ты про моего сына? — уточнила Реджина с короткой улыбкой. — Ему десять. Думаю, тебе бы он понравился — он обожает книги. По телу Эммы пробежала волна паники — она совершенно не могла представить себя читающей сказки на ночь какому-либо ребенку, даже если у него настолько привлекательная мама. — Он сегодня с твоим бывшим? Взгляд Реджины снова поднялся, и в нем было что-то, отчего Эмма моментально замерла. Она не была уверена, был ли этот блеск в глазах печалью или просто внимательной оценкой, но что бы это ни было, оно исчезло в одно мгновение. Прежде чем Реджина успела ответить, появился официант, чтобы принять заказ. Реджина сама заказала для Эммы тальятелле, а для себя — морские гребешки, добавив к ним гарнир из приготовленных на пару овощей и картофеля дофинуаз. Эмма заподозрила, что последнее — на случай, если ей не понравится ее собственное блюдо. Когда официант ушел, Реджина повернулась к Эмме, слегка поджав губы. Она сделала глоток вина и сказала: — Да. — Что — «да»? — Да, мой бывший присматривает за Генри сегодня, — произнесла Реджина. Голос ее звучал ровно. — Опека над ним у Робина. Эмма моргнула. — Это… Нормально? Разве обычно опека не у матери? Как только она задала этот вопрос, то поняла, что он ужасен. У Реджины могли быть какие угодно личные причины, по которым она не могла заботиться о сыне, а Эмма, слегка опьянев от трех глотков вина, ворвалась в ее жизнь и требовала самых сокровенных подробностей. Она густо покраснела и открыла рот, чтобы извиниться. — Все в порядке, — сказала Реджина, заметив нарастающий ужас на ее лице. — У меня нет скелетов в шкафу. Сначала у нас была совместная опека, но с моей работой и постоянными поездками это не сработало. Мы решили сместить баланс, чтобы Генри мог проводить больше времени с отцом. В словах Реджины было что-то отрепетированное. Это звучало не как фраза, которую она обычно говорит другим, а как-то, что она не раз повторяла самой себе. Эмма сжала губы, понимая, что лучше не настаивать. — Это очень благородно с твоей стороны, — сказала она вместо этого. — Ему повезло, у него родители, которые могут оставаться вежливыми друг с другом. Улыбка Реджины была слабее, чем обычно. — Я очень люблю своего сына. Я не позволю ему оказаться между моими проблемами и его отцом. Эмма задумалась, каково это — любить так. После того как ее собственные родители бросили ее в день рождения, она металась от одной приемной семьи к другой, пока не провела последний год подростковой жизни в теплых объятиях американской уголовной системы. Безусловная любовь — от кого бы она ни исходила — была для Эммы понятием чуждым. Она вспомнила о Киллиане — и внутри стало холодно. Отпив вина, чтобы отвлечься, она спросила: — Как давно вы в разводе? — Три года, — ответила Реджина. — Плюс-минус. — А… — Эмма запнулась, понимая, что следующий вопрос либо разобьет ей сердце, либо выставит полной идиоткой, — ты сейчас с кем-то встречаешься? Мгновение Реджина просто смотрела на нее. Темные глаза скользнули вниз — туда, где Эмма сидела в двух футах от нее. Но прежде чем Эмма успела начать бормотать извинения, Реджина сказала: — В данный момент — нет, я ни с кем не встречаюсь. Эмма сделала еще глоток вина — просто чтобы чем-то занять руки, — и тут поняла, что пьет слишком быстро и на пустой желудок. С утра она ела только половину бейгла — отчасти потому, что до зарплаты оставалось мало, а отчасти из-за того, что из-за нервов не смогла проглотить ничего существенного. Теперь же она ощущала знакомые признаки того, как начинает пьянеть. Она сглотнула, надеясь вернуть хоть какое-то ощущение в онемевшие губы. Реджина все это время внимательно наблюдала за ней. — Расскажи мне больше о своей работе. Эмма подняла глаза, с непониманием уставившись на нее. — Зачем? — Потому что мне интересно, — ответила Реджина, откинувшись на спинку стула. — Тебе не нравится о ней говорить? — Не особо, — пробормотала Эмма. У нее была неплохая стартовая должность в издательском деле, и она понимала, что не имеет права жаловаться — отбиваться от раздраженных агентов и раз в месяц возить собаку начальника к грумеру было не самым худшим занятием в мире. Работа ей, в целом, нравилась. Но сейчас перед ней сидела женщина, владелица художественной галереи, в дизайнерском платье, и, вероятно, готовая пожалеть ее и ее жалкое существование. Когда Эмма зарабатывала меньше тридцати тысяч в год, сложно было сказать хоть что-то, что не прозвучало бы болезненно неловко на фоне собеседницы. Реджина уже приподняла брови. — Все равно расскажи. Эмма узнала этот тон — это был приказ. Она стиснула зубы. — Могла бы хотя бы сказать «пожалуйста». — Я никогда не говорю «пожалуйста», — сказала Реджина, как будто это было само собой разумеющимся. — На прошлой неделе ты сказала, что любишь свою работу, но при этом подозрительно не хочешь о ней говорить. Тебе удается путешествовать? Ингрид как-то брала Эмму с собой на презентацию книги в Дублине, но ее чрезмерное воодушевление от первой зарубежной поездки оказалось настолько раздражающим, что приглашения больше не повторялись. — Не особо. — Ты встречаешься со многими авторами? — Пару, — сказала Эмма, сморщив нос. — Я бываю на множестве презентаций книг, и иногда мне разрешают присутствовать на встречах авторов с редакторами. — Тебе нравится это делать? Эмма начала чувствовать себя так, словно ее собеседуют на работу. В ее голосе проскользнула дрожь, когда она ответила: — Зависит от автора. Некоторые из них — настоящие дивы. — Могу себе представить, — сказала Реджина, улыбаясь так, что на лице появились мягкие морщинки. — Художники ничем не отличаются. — А чем именно ты занимаешься? — спросила Эмма резче, чем собиралась. — Я знаю, что ты не художница, но так и не поняла, кем ты являешься. Полагаю, ты делаешь что-то еще, помимо владения галереей? — Да, — ответила Реджина. — Я все еще не исключаю торговлю людьми, учитывая твою склонность к похищениям. Реджина тихо рассмеялась. — О, нет — все куда хуже. Я торговец искусством. — Честно говоря, — вздохнула Эмма, чувствуя, как почти допитое огромное количество бокалов вина мешает ей мыслить трезво, — я не совсем понимаю, что это значит. Прости. — Не нужно извиняться, — сказала Реджина. Казалось, искренность Эммы ее почему-то тронула. — Я покупаю произведения искусства по низкой цене, стараясь не привлекать внимания, чтобы случайно не взвинтить стоимость. Затем храню их несколько лет, продвигаю художника за рубежом, вызываю интерес к его имени, а потом продаю картину за гораздо большую сумму, чем заплатила. — На этом вообще можно зарабатывать на жизнь? — спросила Эмма, хотя уже по одной только обуви Реджины понимала, что вопрос звучит глупо. — Если ты в этом хорош, то да, — сказала Реджина. — А я очень, очень хороша. У Эммы участилось сердцебиение, и она мысленно выругалась. Уверенность всегда была ее слабым местом — возможно, именно поэтому она когда-то потянулась к самоуверенному Киллиану. Уверенность Реджины исходила из другого источника, но была сделана из того же материала, и Эмме захотелось спрятать пылающее лицо в ладонях. — Давно ты этим занимаешься? — спросила она, чтобы хоть как-то перевести разговор. Реджина задумчиво покрутила вино в бокале. — Я только начинала, когда познакомилась с Робином, — сказала она. — И уже успела добиться успеха? — вырвалось у Эммы. — Если быть честной, у меня было небольшое преимущество, — сказала Реджина. — Моя семья не бедствует, и получить первые картины с помощью наследства, оставленного отцом, было несложно. Но, видимо, у меня талант, потому что бизнес быстро пошел в гору. Я купила первую галерею как раз перед нашим с Робином расставанием. Это было слишком много информации сразу. В конце концов Эмма спросила: — Первую галерею? — Их три, — ответила Реджина. — Нью-Йорк, Майами и Лондон. Святые угодники. — Значит, ты очень богатая. Слова вылетели изо рта Эммы, словно у ребенка, не умеющего держать язык за зубами. Она тут же отпрянула, пораженная собственной бестактностью. Поставив бокал на стол, пробормотала: — Блять. Прости. Просто вырвалось. — Все в порядке, — сказала Реджина. — Ты права — я действительно очень богата. И снова эта уверенность. Эмма была спасена от необходимости что-то ответить появлением их блюд. Она выдохнула, разглядывая еду с любопытством и подозрением одновременно. — Это все, что ты заказала? — спросила Эмма, глядя на тарелку Реджины, на которой лежало всего пять морских гребешков и почти ничего больше. Реджина кивнула на тарелку с овощами сбоку. — Я съем немного из этого. — Это не слишком много. — Я немного ем, — сказала Реджина. Эмма могла понять это, хотя и подозревала, что причины у них разные: Реджина, вероятно, ела мало, потому что была постоянно занята, тогда как рацион Эммы в основном состоял из бананов и лапши быстрого приготовления, потому что она не могла позволить себе ничего дороже. — Почему? — спросила Эмма, больше для поддержания разговора, чем из настоящего интереса. Она взяла вилку и осторожно намотала на нее немного пасты. — Мой персональный тренер совмещает обязанности инструктора и цербера, — сказала Реджина. — Так что в последнее время у меня только салаты и почти ничего больше. — Это не звучит особо полезно, — заметила Эмма. — И не есть полезно, — сказала Реджина, пожав плечами, словно здоровье было последним, что ее беспокоило. — Ты вообще готовишь? — Конечно, — ответила Реджина, подцепляя гребешок. — Я обожаю готовить. Всегда делаю нелепое количество еды, когда приходит очередь Генри оставаться у меня. — Но ты хоть ешь что-нибудь из этого? Реджина подняла взгляд. В ее глазах мелькнуло любопытство, услышав в вопросе Эммы что-то похожее на искреннюю заботу, но заговорила она ровным голосом: — Да, мисс Свон. Я ем достаточно. Она ненадолго замолчала, затем кивнула в сторону тарелки Эммы. — Кстати говоря — как твоя еда? Эмма почувствовала, что ее отвлекают, и ей совсем не понравилось, что разговор так резко свернули. Она все откладывала момент, чтобы попробовать свое блюдо — на случай, если оно окажется отвратительным или, что хуже, она немедленно проливает соус на платье и выставляет себя полной дурой. Но с вопросом Реджины, повисшим в воздухе, ей пришлось поднести вилку ко рту. — Вкусно, — сказала она, пытаясь понять, говорит ли правду или просто вежливость. Морепродукты никогда не были ее любимыми, но насколько она могла судить, это было вполне приятно. — Это трюфели так странно пахнут, как очень старые грибы? Реджина тихо рассмеялась. — Именно. Ты стала их поклонницей? — Может быть, — сказала Эмма, все еще не определившись. — Не думаю, что побегу покупать их сама, но есть можно. — Последние пять лет существует очень утомительная тенденция в ресторанах — добавлять их в абсолютно каждое блюдо, — сказала Реджина. Она произносила слова четко, словно надеялась, что шеф услышит ее и немедленно пересмотрит свои убеждения. — Думаю, в большинстве случаев нам стоит обходиться без них. Это всего лишь способ людей сделать вид, что у них утонченный вкус. — Я даже пытаться не буду, — сказала Эмма и зачерпнула еще пасты, понимая, насколько на самом деле голодна. — У меня вкус совсем не утонченный. Реджина наблюдала, как Эмма почти не жуя отправляет еду в рот, и усмехнулась носом. — Должна сказать, это меня не особо удивляет. Эмма застыла. Нервозность, которая наконец начала отступать, вернулась с удвоенной силой, грозя поднять обратно половину тарелки пасты, которую она проглотила за последние две минуты. Она положила вилку, и та громко звякнула о тарелку. — Зачем ты пригласила меня сюда? Этот вопрос она задавала себе последние два дня, но понадобилось почти полбокала вина, чтобы наконец произнести его вслух. Реджина не выглядела удивленной. Наоборот, она откинулась в кресле, поднесла бокал к губам и спокойно посмотрела на Эмму поверх его края. — Ты интересовала меня, — сказала она. Эмма закатила глаза. — Это не ответ, — сказала она. — Ты говоришь загадками, и я не уверена, чего ты от меня хочешь. На лице Реджины что-то промелькнуло, не поддающееся расшифровке, прежде чем она сказала: — Мне ничего от тебя не нужно, мисс Свон. Я просто хотела провести с тобой время. Ты согласилась, значит, должна предполагать, что чувство взаимное? Это не было похоже на ответ. Она намеренно не говорила Эмме всей правды, и Эмма вздохнула, не желая спрашивать, свидание ли это, потому что боялась прозвучать полной идиоткой. Она была пьяна, но не настолько. — Ты сожалеешь, что пригласила меня, теперь, когда мы на самом деле провели время вместе? — спросила она вместо этого. Реджина ухмыльнулась. — Не могу сказать, что сожалею. Ты определенно одна из самых занимательных людей, которых я встречала. Эмма почувствовала, как краснеет уже в двадцатый раз за этот вечер. — Сомневаюсь. Ты летаешь по всему миру, встречаешься с художниками и миллионерами. А я просто делаю кофе. — В тебе куда больше, чем ты думаешь. И, как мне кажется, ты сама это знаешь, — сказала Реджина. В ее тоне не было места для возражений, но Эмма всегда плохо умела соглашаться. Она фыркнула: — Едва ли. Реджина сузила глаза. Эмма поняла, что это тот самый взгляд, способный заставить любого сделать что угодно, но после того, что ей приходилось выдерживать от Ингрид ежедневно на протяжении двух лет, она была почти невосприимчива. — Ладно, — сказала Реджина, когда Эмма не рухнула комком у ее ног. — Что ты хочешь делать дальше? Эмма моргнула. — В смысле… десерт? — Нет, Эмма, — голос Реджины прозвучал плоско. — Я о твоей жизни. Я предполагаю, ты не хочешь вечно быть чьей-то ассистенткой. — Нет, — несколько неохотно призналась Эмма. — Не знаю. Думаю, я хочу остаться в детском книгоиздании. Реджина ждала продолжения, но это было все, чем Эмма была готова поделиться. — Ты не думала о карьерном пути? Она не могла знать, сколько часов Эмма провела, мучительно переживая именно об этом. — Не подробно. Мне всего двадцать семь. — Ты все еще чья-то ассистентка в двадцать семь? Эмма сверкнула на нее взглядом. — Я поздно окончила колледж. И в том, чтобы быть ассистенткой, нет ничего плохого. — Ничего плохого — совсем. Но я все равно считаю, что ты способна на большее. — Не припомню, чтобы я спрашивала твое мнение. — Ты и не спрашивала. Если бы я ждала, пока люди попросят моего мнения, я бы никогда никуда не продвинулась. — Ты вообще подумала, что это не твое дело? — огрызнулась Эмма. Реджина даже не вздрогнула. — Разумеется, не мое. — Она давно закончила ужин и теперь с полным правом наблюдала, как Эмма мучается с оставшейся пастой. — Но меня это не останавливает. — Ты ужасно раздражающая, знаешь? — Да, — просто сказала Реджина. — Мне это часто говорят. Эмма застонала и вернулась к еде только затем, чтобы не придумывать новый ответ. Она буквально чувствовала, как взгляд Реджины прожигает ее насквозь, и заставила себя не поднимать глаза.

***

Как раз когда Реджина попросила принести счет, Эмма взглянула на телефон и поняла, что каким-то образом было уже пол-одиннадцатого. Как бы провокационна ни была Реджина, их разговор оказался и приятным, и естественным, и Эмма была потрясена тем, что прошло три часа — почти незаметные для нее. Она посмотрела на свой бокал вина: он снова был пуст, и Эмма чувствовала, как его содержимое плавно кружится в ее организме. Когда она подняла взгляд, Реджина смотрела на нее. — Ты много смотришь, — заметила Эмма, пользуясь тем, что в ней было уже полбутылки вина, сколько ей точно не стоило пить. Реджина рассмеялась: — Я наблюдаю, а не смотрю. — Ты пытаешься меня запугать, — заметила Эмма, потому что слишком хорошо знала игру Реджины. Та легко пожала плечами. — Возможно, — признала она, и в ее голосе не звучало ни капли смущения. — Удается? Обе знали, что удается. И обе знали, что Эмма никогда в жизни в этом не сознается. — Нужно больше стараний, чтобы меня запугать, — сказала Эмма и почти звучала убедительно. Она очень надеялась, что Реджина не чувствует, как под столом дрожат ее колени. Принесли счет, и новая волна паники сжала Эмме горло. Она посмотрела на свою сумочку, в которой лежали шесть сильно поюзанных кредиток, почти наверняка готовых к отказу. К тому же она даже не смогла преднамеренно заказать самое дешевое блюдо — потому что цены в меню попросту отсутствовали. Проглотив кислоту, подступившую к горлу, она потянулась за деньгами. — Убери это, — тут же сказала Реджина, открывая папку и быстро расписываясь внизу, даже не взглянув. — Ты моя гостья. Но Эмма успела увидеть итоговую сумму, и она подозрительно напоминала сумму ее месячной аренды. Она захрипела: — Ты не можешь оплатить все сама. — Могу, — сказала Реджина, доставая черную карту «Amex» и вкладывая ее внутрь. Эмма, если честно, думала, что эти карты существуют только в фильмах, и это зрелище заставило ее глаза защипать. — Убери деньги, Эмма. Я настаиваю. Ее «настаиваю» сработало куда сильнее, чем следовало, потому что Эмма просто уронила сумочку на пол с глухим стуком. — Спасибо. — Пожалуйста, — ответила Реджина, жестом подзывая официанта. — Мне было очень приятно провести этот вечер. «Приятно». Эмма прищурилась, пытаясь решить, не скрывается ли в этом какая-то шпилька. — Мне тоже, — сказала она, наконец. — Хотя я могу передумать, когда завтра буду умирать от жуткого похмелья. — Дай угадаю — твоя начальница также не одобряет похмелья. — Разве какие-то начальники их одобряют? — Уверена, более расслабленные иногда закрывают глаза. — Ты расслабленный босс? — спросила Эмма. — Абсолютно нет, — сказала Реджина без тени иронии. — Но мои сотрудники достаточно умны, чтобы скрывать от меня свои похмелья. Эмма знала совершенно точно: дело было не в уме — дело было в чистом, первобытном страхе. У Реджины был тот самый природный авторитет, который заставил бы даже самого смелого человека дрогнуть хотя бы чуть-чуть. Эмма посмотрела вниз на свои пальцы, которые снова и снова постукивали по коленям, и поняла, что они — лучшее тому доказательство. — Мне, наверное, стоит отвезти тебя домой, — сказала Реджина, и Эмма вздрогнула. — Думаю, у тебя работа завтра с раннего утра. — Да, — признала Эмма, но при этом совсем не спешила подниматься. — Мне правда понравился ужин. Реджина улыбнулась искренности в ее голосе. — Мне тоже. Спасибо, что вышла со мной — соглашалась ты на это или нет. Эмма позволила вывести себя из ресторана почти как пожилого человека, чувствуя легкую одурь от вина и от самого факта, что Реджина идет рядом. Если люди поднимали глаза, они видели их вместе — а люди действительно поднимали глаза, потому что Реджина была тем типом человека, на которого просто всегда хочется смотреть. Она двигалась по залу как природная стихия, и Эмма не могла не оглядываться на нее. Реджина не смотрела в ответ — она знала, что удерживает внимание всех вокруг, и явно наслаждалась этим. На ее лице мерцала тень улыбки. Они вышли на улицу, и Эмма едва не осела на колени от жары. Вино затуманивало края сознания, и она яростно моргала, пытаясь понять, с какой стороны она сюда пришла и как вообще ей теперь добраться домой. — Давай я тебя подвезу. Голова Эммы резко поднялась — она поняла, что Реджина обращается к ней. — Ты за рулем? — Нет, водитель уже подъезжает, — сказала Реджина, глядя на экран телефона. Эмма была рада, что та не видит, как у нее отвисла челюсть. — У тебя есть… — начала она, но осеклась. Конечно же есть. Реджина подняла взгляд. — Есть, — сказала она. — Назови адрес, и мы отвезем тебя прямо домой. Это было невозможно. Эмма жила в убогом переулке в Бронксе — облезлые коричневые дома, пожарные приезжают чуть ли не ежедневно. Ей нравилось, ей подходило, но она ни за что на свете не повезет туда Реджину. — Нет, — выпалила она. Брови Реджины взлетели. — Я имею в виду… нет, все нормально. Я доеду на метро. — Эмма, не упрямься, — вздохнула Реджина. — Уже поздно. Просто скажи, где ты живешь. Эмма не могла не смотреть на движение ее губ, и в этот момент она точно знала — в машину с ней она не сядет. Если ее запрут с Реджиной в одном пространстве на пятнадцать минут, кто знает, что она выкинет. — Я серьезно, — сказала она твердо. — Метро будет вполне подходяще для меня. Повисла пауза, пока Реджина изучала ее. Эмма ждала, что сейчас та отчитает ее как ребенка и силком затолкает в уже подъезжающий черный автомобиль. Но в итоге Реджина просто пожала плечами, убрав телефон в сумку. — Как хочешь. Эмма сглотнула, ощущая сухость во рту, отчаянно пытаясь вернуть разговор в спокойное русло. — Спасибо еще раз за ужин. Реджина улыбнулась: — Не нужно благодарить меня так много раз — хватит одного. Даже ноль раз было бы тоже нормально. — У меня вообще-то есть манеры, — сказала Эмма, делая вид, что возмущена, потому что очень хотела снова услышать смех Реджины. И когда это сработало, ее сердце растаяло где-то под ребрами. — Было приятно, Эмма, — сказала Реджина, перекидывая сумку на сгиб локтя. — Но мне уже пора. Ты точно справишься с метро? — Все нормально. Честно. — Ну хорошо, — сказала Реджина, слегка наклоняя голову. Потом она шагнула вперед — и тело Эммы покрылось тонким слоем холодного пота. Реджина наклонилась к ней и холодно поцеловала в щеку, пахнущая дорогими духами, шампунем и белым вином. Эмма почувствовала, как ее веки дрогнули — она не смела даже выдохнуть, чтобы не разрушить момент. Реджина не отпрянула сразу. Она будто задержалась — ладонь легла на руку Эммы, лицо осталось в нескольких сантиметрах от ее щеки. Эмма услышала резкий вдох Реджины, и по всему ее телу пробежала глубокая дрожь. Когда Реджина отступила, ее глаза казались темнее. Они скользнули вниз, останавливаясь на губах Эммы. — Мы скоро увидимся, — сказала она, и Эмма даже не задумалась о том, что это явно не вопрос. Она только кивнула, наблюдая, как Реджина идет к ожидавшей ее черной машине. Когда она уехала, Эмма не шелохнулась. Внутри у нее все пузырилось, как перевернутая бутылка шампанского, и когда она взглянула вниз, то увидела, что ее пальцы дрожат. Она заставила себя вдохнуть, повернулась к направлению метро и молча молилась, чтобы ее трясущиеся ноги донесли ее до конца пути.