Два гения и лисья нора

Воздух в штаб-квартире казался густым, как желе, и таким же безвкусным. Лайт Ягами, идеально прямой спиной прислонившись к спинке стула, наблюдал, как Рюдзаки методично, один за другим, ставит сахарные кубики в пирамиду на краю стола. Это был их третий час молчаливого противостояния. Наручники, снятые из-за поломки два дня назад, все еще оставляли на запястье Лайта невидимый, но зудящий след. — Вывод триста семнадцатый, — голос Эла прозвучал монотонно, но Лайт научился улавливать в этой монотонности легчайший оттенок досады. — Присутствие подозреваемого Ягами на месте преступления в момент инцидента с контрабандой оружия статистически маловероятно, но не может быть исключено, учитывая его интеллектуальные способности и возможную систему сообщников. Лайт едва сдержал вздох. Он не вздыхал. Вздыхают провинившиеся или уставшие. Он был ни тем, ни другим. Он был раздражен. Глубоко, искренне раздражен, как мастер, чью тончайшую работу тычут грязным пальцем. — Рюдзаки-сан, — начал он, стараясь вложить в голос ту самую ноту «милого, слегка уставшего от несправедливости студента», которую он оттачивал все эти недели. — Я уже предоставил алиби. Записи с камер моего университета, показания декана о моей защите в тот день… — Алиби, построенное гением, — парировал Эл, не отрывая взгляда от сахарной пирамиды, — является не доказательством невиновности, а доказательством гениальности. Это лишь подтверждает мою теорию. Вот же чертов логик, — пронеслось в голове Лайта. Желание выпустить когти и слегка, чисто символически, разрезать эту дурацкую пирамиду было почти физическим. Вместо этого он позволил уголку рта дрогнуть в едва уловимой, сокрушенной улыбке. — Я понимаю ваш профессиональный скептицизм, — сказал Лайт, мягче. Он наклонился чуть вперед, стараясь поймать взгляд Эла. Это был жест открытости, доверия. Искренний, черт возьми, искренний! — Но иногда… иногда хочется, чтобы тебя видели не как переменную в уравнении, а как человека. Которому, например, может быть неприятно, что его лучшие годы в университете проходят под подозрением в терроризме. Эл наконец поднял на него глаза. Большие, темные, непроницаемые. В них не было ни сочувствия, ни злорадства. Только анализ. — «Неприятно», — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. — Интересное понятие. «Неприятно» — это когда твой кофе остыл. Или когда носки мокрые. Быть главным подозреваемым в деле международного масштаба — это не «неприятно», Ягами-кун. Это «смертельно опасно» или «гениально спланировано». Третьего не дано. И он взял еще один кубик сахара. В Лайте что-то щелкнуло. Тихо, но окончательно. Как ловушка в дорогом швейцарском механизме. Он откинулся на спинку стула, и вся наигранная мягкость слетела с его лица, уступив место холодной, идеальной маске вежливости. — Я понял, — произнес он четко. — В таком случае, я объявляю забастовку. Эл замер с кубиком в воздухе. — Повторите? — Забастовку, — Лайт достал из кармана брюк возвращенный ему телефон. Экран вспыхнул, отразив в себе его спокойные глаза. — Вы продолжайте свое расследование. Анализируйте сахар, статистику и вероятность. Я буду здесь. На ваших глазах. Как мебель. Но в процессе больше не участвую. Удачи, Рюдзаки-сан. Он уткнулся в экран, пальцы полетели по клавиатуре. Эл наблюдал за ним несколько секунд, его пальцы сжали кубик так, что тот затрещал, рассыпавшись белой пылью. — Это инфантильно, — констатировал Эл. — Это эффективно, — не глядя, ответил Лайт. — Вы получаете полный контроль над ситуацией без «гениальных помех». Я получаю отдых от беспочвенных обвинений. Все в выигрыше. Он открыл чат. Не тот, рабочий, с его агентами и клиентами, где царила железная дисциплина и счет за информацию шел на сотни тысяч долларов в секунду. И не тот, где безумствовали гении. Он открыл тот, что значился как «Лисья нора». Личный. Для самых близких. Там было всего пять человек. Yagami: Ситуация в стадии «сахарный тупик». Объявил забастовку. Ассистент-детектив не оценил. Ответ пришел почти мгновенно. Рмп: ЗНАЧИТ ПРИЕДЕШЬ? ПРИВЕЗИ ТОРТ. НОВЫЙ. ТОТ ЧТО В ЧЕРНОЙ КОРОБКЕ. Лайт чуть скривил губы. Yagami: Не могу. Наручники сняли, но статус «вольной птицы» не присвоили. Торт закажу тебе доставкой. Черная коробка, с золотым шоколадом. Доволен? Рмп: ДА. НО ПРИЕЗЖАЙ БЫСТРЕЕ. СКУЧНО. Следующим откликнулся другой. .F.: Интересно. Забастовка — это форма пассивного сопротивления или активного провоцирования? Отказываясь играть, ты меняешь правила игры, Лайт. Ход, достойный лиса. Страдающий от прекрасной скуки: О, как романтично! Трудовая забастовка как метафора разрыва сердечных связей! Лайт-кун, вы отвергаете сладкий яд его подозрений! Я плачу! 😭💔 Может, вам обоим стоит попробовать двойную петлю из этих наручников? Эстетично и решит все проблемы! Лайт фыркнул. Негромко, так, чтобы Эл, прислушивавшийся к каждому щелчку клавиш, не услышал. Yagami: Дазай, нет. Федор, это тактика. Он видит только то, что хочет видеть. Пора расширить кругозор. Старый меч в ножнах: 雷鳴 (Раскат грома). Все в чате поняли. Дзено где-то в Осаке, идет дождь, и он думает, что ситуация скоро разразится бурей. Лайт соглашался. Он отключил экран и поднял глаза. Эл по-прежнему сидел напротив, но теперь смотрел не на сахар, а прямо на него. Взгляд был пристальным, изучающим, как будто Лайт только что совершил необъяснимый поступок. — С кем вы общались? — спросил Эл без предисловий. — С друзьями, — честно ответил Лайт. — У подозреваемого в терроризме не может быть друзей. Могут быть сообщники. — У гениального детектива, запершегося в четырех стенах, тоже, если на то пошло, — парировал Лайт. — Но у вас есть Ватари. Я полагаю, это исключение. Дверь в комнату открылась, и на пороге появился сам Соичиро Ягами. Его лицо было усталым и напряженным. — Лайт, — обратился он к сыну, практически игнорируя Эла. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Лайт встретил взгляд отца. В глазах Соичиро была привычная озабоченность делом, тень разочарования и… что-то еще. Что-то, от чего у Лайта похолодело внутри. Не страх. Предчувствие. «Организация», — прошептал внутренний голос. — «Он что-то узнал об организации». — Конечно, отец, — ровно сказал Лайт, откладывая телефон. Он встал, кивнул Элу. — Перерыв в забастовке по семейным обстоятельствам. Извините, Рюдзаки-сан. Он вышел вслед за отцом в коридор, оставив Эла в комнате с рассыпавшейся пирамидой и гулкой тишиной. Детектив медленно поднес палец к губам, задумчиво глядя на закрытую дверь. «Забастовка», — мысленно повторил он. «Друзья». «Семейные обстоятельства». Слишком много человеческого. Слишком много слабости для того, кого он мысленно рисовал холодным, расчетливым Кукловодом. И впервые за все время расследования в безупречной логике Рюдзаки Эла появилась первая, микроскопическая трещина сомнения.