Поиграй со мной, Аль-Хайтам!

Судебное заседание прошло для Аль-Хайтама как в густом, беззвучном тумане. Он стоял перед судьями, слушая, как с каменным лицом генерал махаматра зачитывает обвинения — государственная измена, шпионаж, систематическая передача информации вражеской организации. Сайно говорил чётко, безэмоционально, его голос, обычно такой живой — то насмешливый, то раздражённый, — теперь звучал как механический отзвук закона. Аль-Хайтам не спорил. Он не отрицал и не подтверждал. Он просто смотрел куда-то поверх голов судей, в резное дерево панелей на стене, позволяя Сайно выстраивать неопровержимую стену доказательств и формулировок. Каждое слово генерала будто само забивало гвоздь в крышку его гроба. Он видел, как Сайно избегает встречаться с ним взглядом, как его челюсть напряжена. Это была не месть — это был холодный, профессиональный долг, исполняемый с беспощадной точностью. Приговор — десять лет лишения свободы в спецучреждении — прозвучал как эхо в пустой голове. Десять лет. Целая жизнь, украденная в одно мгновение. Его провели в предварительную камеру — холодную, каменную, пахнущую сыростью, плесенью и отчаянием. Он даже не успел осмотреться, не успел осознать тяжесть решётки, как к двери подошёл стражник, не старший, а рядовой, с безразличным лицом. — Вас ждут. За вас внесли залог. Вы свободны. — его голос был монотонным, будто он объявлял о смене погоды. Скрип ключа в замке прозвучал неожиданно громко. Аль-Хайтам нахмурился, не двигаясь с места. Залог? За такое обвинение? Это была либо насмешка, либо ловушка. Кавех? Невозможно. Сосед едва сводил концы с концами. Сайно? После сегодняшнего? Даже в самом бредовом сне такое невозможно. Ледяная тревога сковала желудок. Его вывели в административный коридор, слабо освещённый светильниками. И тут он услышал этот голос. Чистый, знакомый, сладкий как яд, разнёсшийся по каменным сводам. — Привет, любимый. Аль-Хайтам непроизвольно сморщился, будто почувствовав в воздухе знакомый едкий запах химикатов, принесённый с этим человеком. Из тени колонны вышел Дотторе. Он был одет безупречно, в светлый, строгий костюм, контрастирующий с мрачным убранством тюрьмы. На его лице играла лёгкая, торжествующая улыбка, а в алых глазах плясали искры нездорового веселья. — Ты… это ты заплатил залог? — Аль-Хайтам выдавил из себя, его голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Он смотрел на Дотторе с нескрываемым недоверием и отвращением. — Ну, а кому ещё ты, в твоём новом положении, нужен? — Дотторе фыркнул, игриво упёр руки в бока. Его поза была непринуждённой, властной, будто он находился в своём кабинете, а не в коридоре судебной тюрьмы. — Твой генеральчик? О, он, кажется, только и мечтает, чтобы ты здесь сгнил. Кругом враги, дорогой. Кроме меня. — Тогда к чему был весь этот цирк? — Аль-Хайтам сделал шаг вперёд, и в его голосе впервые за весь день прорвалась злость. — Зачем ты вывалил Сайно всю правду, если не хотел, чтобы я сел? Зачем тебе было уничтожать всё, что у меня было? Дотторе тихо рассмеялся, и этот звук был похож на шелест ядовитого растения. Он протянул руку — быстрым, точным движением — и схватил Аль-Хайтама за запястье. Его хватка была холодной и цепкой, как стальные тиски. — Чтобы он усомнился в тебе. Чтобы перестал верить каждому твоему слову. — прошептал Дотторе, притягивая его чуть ближе. Его дыхание пахло мятой и чем-то металлическим. — Чтобы больше не смотрел на тебя этими своими… глупыми, честными глазами. Потому что я не хочу, чтобы он ошивался рядом, готовый в любой момент предложить тебе утешение, кров, свою постель. — В последних словах прозвучала голая, неконтролируемая ревность, исказившая его прекрасные черты. — Серьёзно? — Аль-Хайтам закатил глаза с презрительным неверием, но его рука беспомощно повисла в хватке Дотторе. — Ты развалил мою жизнь, обрёк меня на суд и тюрьму, лишил работы, репутации… всё из-за детской ревности? Ты сумасшедший. Совершенно, бесповоротно сумасшедший. — А зачем тебе теперь работа, милый? — Дотторе перебил его, его голос стал сладким, вкрадчивым. Он притянул Аль-Хайтама ещё ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Всё кончено. Ты больше не Секретарь. Ты — мой. И ты будешь жить со мной. — С чего ты взял? — попытался вырваться Аль-Хайтам, но хватка лишь усилилась, причиняя боль. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Ничего! Ты слышишь? Внезапно выражение лица Дотторе изменилось. Исчезла игривость, исчезла слащавая улыбка. Его алые глаза сузились, наполнившись таким интенсивным, абсолютным безумием и одержимостью, что у Аль-Хайтама перехватило дыхание. Пальцы Дотторе впились ему в челюсть, грубо приподнимая его лицо, заставляя смотреть прямо в эту бездну. — С того. — прошипел Дотторе, и его голос стал низким, звериным. — Что ты теперь моя собственность. Моя. Чертова. Собственность. — Он делал ударение на каждом слове, вдавливая пальцы в кожу. — Или ты, в своём наивном высокомерии, думал, что я просто поиграюсь и отпущу? Что ты выйдешь отсюда и будешь дальше спокойно жить, развлекаться с кем попало, строить свою уютную, скучную жизнь БЕЗ МЕНЯ? Свободная рука Дотторе поднялась. Кончики его пальцев озарились слабым, зловещим сиянием — знакомым Аль-Хайтаму сгустком крио-энергии, но теперь искрящимся не лабораторным, а живым, неконтролируемым и смертоносным электричеством. Угроза была не фигуральной. Она висела в воздухе, пахнущем озоном. — Нет. — продолжил Дотторе, и его губы искривились в уродливой пародии на улыбку. — Ты будешь жить со мной. В моём доме. В моём мире. Ты будешь ждать меня с работы, как хорошая жена. Ты будешь послушным. Ты будешь моим. И если ты подумаешь о бегстве, о сопротивлении… — энергия на его пальцах вспыхнула ярче, осветив его безумное лицо снизу. — Я найду тебя. И тогда мы поиграем в другие игры. Намного, намного менее приятные. Аль-Хайтам замер. Он смотрел в эти горящие алые глаза, чувствовал ледяную хватку на своей коже, видел смертоносную энергию в сантиметрах от своего лица. Он всегда считал, что знает Дотторе, знает все его манипуляции, его театр. Но это было не шоу. Это была голая, неприкрытая правда его патологии. Перед ним стоял не обиженный бывший, а Второй Предвестник Фатуи, чья воля была законом, а безумие — оружием. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Десять лет тюрьмы или это? Тюрьма из плоти, безумия и навязчивой «любви»? Выбора, по сути, не было. Только разные формы заключения. Он сглотнул ком в горле, ощущая вкус крови на языке от того, как сильно он сжал зубы. Он медленно, с невероятным усилием, кивнул. Один раз. Чётко. Это был не знак согласия, а знак капитуляции. Признание поражения в войне, которую он даже не знал, что ведёт. Дотторе тут же погасил энергию на пальцах. Его лицо снова осветилось радостной, почти детской улыбкой, словно ничего и не произошло. — Отлично! — воскликнул он, отпуская его челюсть и беря под руку, как заботливый спутник. — Пойдём, я уже приготовил для тебя комнату. И он поволок Аль-Хайтама по коридору — прочь из тюрьмы закона, в свою собственную, золотую, безупречную и абсолютно безвыходную клетку. ~~~ Два дня. Всего сорок восемь часов существования в этой золотой клетке, замаскированной под роскошные апартаменты. Аль-Хайтам пытался рационализировать, убедить себя, что это не так катастрофично. Бесплатный кров — просторный, светлый, безупречно обставленный. Деньги — Дотторе оставил ему толстый мешочек моры «на мелкие расходы», будто речь шла о карманных деньгах ребёнка. Всё, что от него требуется — существовать. Быть тихим, удобным элементом интерьера в жизни Второго Предвестника. Можно читать, думать, наблюдать из огромного окна за жизнью города. Но рациональность разбивалась о сумасшедшую реальность. Дотторе был не просто психом. Он был извращённым архитектором пытки, мастерски смешивающим показную нежность с абсолютным, животным насилием. Это не был секс — даже в самом грубом его понимании. Это было ритуальное утверждение власти, акт уничтожения границ и воли. Каждый раз Аль-Хайтам пытался: сперва сопротивлялся физически, потом уговаривал, взывал к разуму, к призракам прошлого. Всё было бесполезно. В алых глазах Дотторе в такие моменты не было ни злобы, ни страсти — лишь холодное, отстранённое любопытство учёного, наблюдающего за реакцией подопытного на новый раздражитель. Он брал то, что хотел, с методичной жестокостью, а потом мог принести чашку идеально заваренного чая и спросить, не холодно ли ему. — Я дома! Голос прозвучал из прихожей, слишком громкий, слишком жизнерадостный, режущий тишину, которую Аль-Хайтам научился ценить. Прозвучали привычные звуки: стук отбрасываемой обуви, шуршание плаща. Затем шаги — быстрые, целенаправленные — по паркету. Дотторе появился в дверном проёме кухни, его взгляд мгновенно нашёл Аль-Хайтама, сидевшего с книгой у стола. На лице Доктора расцвела широкая, сияющая улыбка, такая же фальшивая, как всё в этом доме. — Скучал по мне? — он подошёл и, не спрашивая, устроился у него на коленях, обвил руками шею, прижался всем телом, как огромная, навязчивая кошка. Его одежда пахла холодным уличным воздухом, химической свежестью и чем-то металлическим. — Нет. — Аль-Хайтам даже не вздрогнул. Он просто закатил глаза и с глухим стуком захлопнул книгу. — Я вообще о тебе не думал. Я недавно сам вернулся. Словно по щелчку, выражение на лице Дотторе сменилось. Улыбка не исчезла, но стала оскалом. Огоньки в его глазах вспыхнули ярко-алым. Он резко схватил Аль-Хайтама за лицо, пальцы впились в скулы, заставляя смотреть на себя. — Вернулся? Откуда? Где ты был? — его голос стал тише, но в нём зазвенела стальная, опасная нота. — В магазине. — монотонно ответил Аль-Хайтам. Он уже не боялся этих вспышек. Они были частью ритуала. — Купил чай. Твой кончился. Хотя, зачем тебе это знать? Тебе плевать на чай. Дотторе выдохнул, напряжение спало так же внезапно, как и возникло. Он отпустил его лицо, погладил по щеке, будто извиняясь за резкость. — Мне скоро предстоит поездка. В Нод-Край. Дела. — он сообщил это с лёгкой грустью, снова обнимая его за шею и мягко приникая губами к его губам в коротком, влажном поцелуе. — Мне придётся оставить тебя здесь одного на целых две недели. Я даже не представляю, как буду справляться. Но обещаю, привезу тебе оттуда что-нибудь редкое. Вкусное. Или интересное. Аль-Хайтам смотрел куда-то поверх его плеча, в окно, где медленно гасли вечерние краски. — Надеюсь, ты там и умрёшь. — произнёс он абсолютно ровно, без злобы, без надежды. Просто как констатацию наиболее предпочтительного варианта развития событий. Дотторе надул губы, сделав вид, что обиделся. Он тыкался носом в его щеку, как ребёнок, выпрашивающий внимание. — Тебе совсем не интересно, чем я буду там заниматься? — спросил он с наигранным любопытством. — Это же Нод-Край! Там столько всего удивительного. — Нет. Мне плевать. — Аль-Хайтам даже не повернул голову. — Единственное, что меня интересует — насколько это опасно и смертельно. — Какой же ты злой сегодня. — прошептал Дотторе, и его рука скользнула между их тел. Холодные пальцы в тонкой перчатке нащупали пах, сжали уже полувозбуждённый член Аль-Хайтама через тонкую ткань домашних штанов, будто проверяя свою собственность. — Что случилось? Расскажи мне. — Ты случился, придурок. — Аль-Хайтам оттолкнул его руку без особой силы, больше как жест формального протеста. — Я терплю всё это только потому, что ты — Второй Предвестник. Точка. Дотторе задумчиво нахмурился, как будто услышал интересную гипотезу. — А хочешь, не просто терпеть? — его голос стал заговорщически тихим. Он снова взял Аль-Хайтама за волосы у затылка, мягко, но недвусмысленно заставляя встретиться взглядом. — Поезжай со мной. Я представлю тебя. С моей рекомендацией… я сделаю из тебя Предвестника. Мы нуждаемся в уме. Ты будешь не игрушкой, а партнёром. Равным. В глазах Аль-Хайтама на мгновение мелькнуло что-то — не интерес, а чистое, ледяное отвращение. — Ни за что. — он произнёс по слогам, вкладывая в эти два слова всю оставшуюся волю. — Я бы предпочёл умереть здесь и сейчас, чем вступить в ряды Фатуи. Чем стать чем-то похожим на тебя. Дотторе замер. Его лицо стало гладким, как маска. Затем он медленно кивнул. — Ясно. — просто сказал он. Он соскользнул с его колен и встал. В его движениях не было разочарования — лишь решимость. — Я уезжаю уже завтра утром. — напомнил он, и снова в его голосе появилась эта липкая, слащавая нежность. — Две недели… это так долго. Пойдём, проведём время вместе. Напоследок. Он потянул Аль-Хайтама за руку, заставив того встать, а затем, без лишних усилий, обхватил его за бёдра и взвалил на себя, как кульк с вещами. Аль-Хайтам инстинктивно обхватил его ногами за талию, чтобы не упасть. Это было унизительно и нелепо. — Делай что хочешь. — пробормотал Аль-Хайтам, глядя в стену поверх его плеча. Он перестал бороться. Он сдался не внешне — внешне он мог огрызаться, — а внутри. Глубоко, в самой сердцевине, где когда-то жили гнев, гордость и воля. Теперь там была только холодная, безразличная пустота. — Мне похуй. Он положил голову на плечо Дотторе, позволив тому нести себя, куда тот пожелает. Книга осталась лежать на столе, забытая, как и всё остальное, что когда-то составляло его жизнь. Он просто существовал. И это было самым страшным. ~~~ В маленькой, но удивительно уютной хижине Тигнари царила особая атмосфера. Воздух был густо насыщен ароматами — землистым запахом свежесобранных грибов, сушащихся в плетёной корзине у окна, сладковатым дымком тлеющих в печке ароматных палочек и чем-то тёплым, печёным, вероятно, остатками утренних лепёшек. Свет сквозь бумажные шторы был мягким, рассеянным, окрашивая всё в золотистые, спокойные тона. Сайно сидел за грубо сколоченным деревянным столом, подперев голову рукой, и без особого интереса водил вилкой по тарелке со свежими, блестящими от росы ягодами. Его обычно громкий голос сейчас звучал приглушённо, почти шёпотом, потому что где-то в другой комнате, за занавеской, спала Колеи. Тигнари возился у своего импровизированного рабочего стола, заставленного склянками, пучками трав и странными приборами. Звук перетираемого в ступке материала и лёгкое потрескивание от какого-то реактива были единственными нарушениями тишины. — Это же ненормально, да? — наконец сорвалось с губ Сайно, такой тихий, сдавленный вопрос, больше адресованный самому себе. Он проткнул вилкой сочную ягоду, но так и не поднёс её ко рту. — Я… я ищу ему оправдания. В своей голове. Он же предатель, лжец, пользовался мной… а я сижу тут и думаю: «А может, у него были причины?» Я, кажется, совсем спятил. — Чего ты вообще от меня хочешь, Сайно? — не оборачиваясь, спросил Тигнари. В его голосе сквозила привычная, немного усталая терпимость. — Слушай, иди к нему уже. Поговори. Признайся наконец самому себе, что втюрился по уши в самого проблемного и заносчивого писца во всём Сумеру. И будь с этим счастлив или несчастен, но перестань ныть у меня на кухне. — Я не влюбился! — Сайно резко откинулся на спинку стула, мотая головой так, что белоснежные пряди хлестнули его по лицу. Голос его сорвался на полушепот, и он тут же бросил виноватый взгляд на занавеску. — Это… это просто смесь жалости, обиды и… черт знает чего ещё! — Ты мне уже третий день мозги этим проедаешь. — Тигнари наконец обернулся, вытирая руки о тряпку. Его длинные уши слегка подрагивали от раздражения. — «А что, если он…», «А может, он…», «А вдруг я…». Чёрт, я из-за тебя уже второй раз пропорцию сбиваю. — Он кивнул на маленькую, дымящуюся чашку, где только что раздался негромкий, но выразительный хлопок. — Ты прав… — Сайно тяжело вздохнул, и его плечи обвисли. Он наконец отправил ягоду в рот, раздавив её зубами. Сладко-кислый сок немного освежил сознание. — Мне нужно его найти. Просто поговорить. Выяснить… всё. — Ну вот и славно. — Но вот допустим. — Сайно продолжил, его взгляд снова стал отсутствующим, блуждающим по деревянным сучкам на столе. — Чисто теоретически… если бы я… ну, испытывал что-то… — он запнулся, с трудом подбирая слова. — Как думаешь, я… ему хоть сколько-нибудь симпатичен? Не как генерал, а… так. Тигнари закатил глаза так выразительно, что, казалось, это должно было быть слышно. — О, великие Архонты, да смилуются они над моим терпением. — пробормотал он. — Ладно. Насколько я понимаю Аль-Хайтама — а понимаю я его ровно настолько, насколько он позволяет себя понять, — он человек крайне избирательный. Он не стал бы… ну, спать с кем попало. Даже в пьяном виде. Так что… возможно. Возможно, ты ему небезразличен. Хотя бы как интересный раздражитель. — Это был чисто гипотетический вопрос! — Сайно снова скрестил руки на груди, но на его губы прокралась глупая, непроизвольная улыбка, которую он тут же попытался сдержать. — Он — предатель! Я не могу испытывать ничего серьёзного к человеку, который предал свою страну! Это абсурд! — Своей ложью ты сейчас не только Колеи разбудишь, но и всех в Пустыне.— сухо заметил Тигнари, снова поворачиваясь к своим склянкам. — Я тебя знаю слишком давно и слишком хорошо. Ты всегда становишься таким — ну, знаешь, слегка тормознутым и одержимым, — когда тебя по-настояжному задевает кто-то. — Да ну тебя… — Сайно хмыкнул, но улыбка сошла с его лица, сменившись озабоченной грустью. Он взял ещё одну ягоду, вертя её в пальцах. — Вообще-то… водиться с Хайтамом — это как минимум опасно для психического здоровья. А как максимум… — он понизил голос. — Этот Доктор… он ведь его и выкупил. Забрал к себе. Кто знает, что там сейчас происходит. Фатуи, особенно высшие чины… они с приветом. Я боюсь даже представить, что он может сделать с тем, кого посчитает помехой. Со мной, например, если я начну лезть. Тигнари на этот раз отреагировал серьёзно. Он полностью развернулся, отложив тряпку, и его глаза внимательно, с лёгкой тревогой, изучали лицо друга. — Тогда будь осторожен, Сайно. По-настоящему осторожен. — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты любишь играть в героя, бросаться в драки, решать всё силой. Но тут это не сработает. Ты же и сам отлично знаешь. Первые три Предвестника… их мощь сравнивают с божественной. Тебе с ним не тягаться. Не геройствуй. Сайно опустил взгляд, раздавливая ягоду в ладони. Алый сок окрасил его кожу. — Да знаю я… — пробормотал он, и в его голосе прозвучала редкая для него уязвимость. — Просто… обидно. Всё как-то неправильно повернулось. — Надеюсь, тебе удастся поговорить с ним завтра. — смягчившись, сказал Тигнари, возвращаясь к своему зелью. — И надеюсь, ты включишь голову. Сайно кивнул, доедая последние ягоды в тишине, которую теперь нарушало лишь потрескивание огня в печи и его собственные, запутанные, тревожные мысли. Завтра... Он найдёт его. И как-нибудь во всём разберётся. Или попытается.