Cacciatore

До середины новой рабочей недели от Сэла не было вестей. Сам я не писал ему, помня о его нелюбви к «болтовне» и будучи почему-то уверенным, что с таким стилем общения душевные беседы он счел бы неуместными. На крыше он не появлялся до среды, и в обеденный час вторника я даже спустился на его этаж, чтобы удостовериться, что он в порядке, мирно с кем-то беседует в своем кабинете и даже — вот так неожиданность — приветливо улыбается. Непроходящее тайное ликование после пятничной встречи, по всей видимости, все еще отражалось в моей мимике, так как Элен с одного взгляда безошибочно определила, что в моей личной жизни случились позитивные перемены, но пока не настаивала на подробностях, только хитро улыбалась, изображая Гринча, а утром во вторник принесла мне кофе с пенным рисунком сердца. Параллельно в ее окказиональном лексиконе появилось новое идиотское прозвище для Сэла — «Сальваторте», и я невольно фыркнул, вспоминая, как моя собственная сперма выплескивалась из его горла с пенной слюной, и поправляя в уме, что он скорее не торт, а «Лава-кейк». Нежный и упругий, с кипящей начинкой под холодной маской кремового джелато. В среду он как ни в чем не бывало явился на крышу и молча устроился рядом, в отвоеванном углу. Просидел неподвижно почти десять минут под моими косыми взглядами и кривыми ухмылками, затем внезапно повернулся и спросил, можем ли мы снова спуститься в уборную, как в прошлый четверг. Я поджал губы, чтобы не рассмеяться, радостно и торжествующе, и кивнул, мысленно завопив: «Конечно, блядь, можем!», — хоть каждый день, хоть на каждом из этажей. На этот раз он вел себя гораздо свободнее: сразу встал на колени, сам расстегнул мои штаны и взялся за дело уверенно, как будто приступил к исполнению налаженного рабочего процесса. Под конец даже пропустил ненадолго в глотку, прижавшись губами к основанию члена, и снова вытащил из рукава бесчестный туз, начав с силой сглатывать. Кончать ему в горло, осторожно придерживая его за затылок и чувствуя, как сокращаются мышцы шеи, было сродни блаженству настолько интенсивному, что я вынужденно уперся лбом в прохладную плитку над ним, чтобы вернуть себе способность ясно мыслить. Выдавил ему в уголок рта несколько последних капель и застегнулся, неотрывно следя, как он поднимается, облизывая и вытирая губы, затем не удержался, прижал его к стене и шепотом поинтересовался прямо в них: — Тебе так нравится сосать? — Нет, — он напрягся, будто принял мой жест за агрессию. — Нет? — я оставил мягкий поцелуй на его виске, чтобы показать, что не угрожаю. — Тогда зачем ты позвал меня сюда? Он не ответил, но нахмурился и отвернул голову, чем подставил шею под новые, незапланированные поцелуи. — Ты не против, если я попробую так же? — Против. — Окей, — я позволил себе уделить еще немного внимания его коже за ухом, прежде чем отпустил. — Без проблем. Я уважаю твои границы. Он чуть передернулся, но наградил меня недолгим прямым взглядом с ноткой безмолвного удовлетворения, почти благодарности, затем вдруг подтолкнул к двери, оставив со сплошными догадками, что за сложные отношения имел с собственным мужским достоинством. Технически оно функционировало исправно, в чем я лично убедился, и никаких видимых недостатков, шрамов или иных следов вмешательства не имело, но существовало словно бы в отрыве от его сексуальности. Являлись ли тому причиной какие-то комплексы или травмы, я надеялся выяснить со временем, предпочитая не давить и не рисковать благосклонностью такого темпераментного и на редкость сговорчивого партнера. Еле дотерпев до пятницы, с порога я подхватил его на руки, унес в спальню и кинул на постель, несмотря на вялое сопротивление. Не позволил опомниться и даже не стал полностью раздевать — только стянул брюки до колен, рывком перевернул на живот и проверил пальцами степень готовности. Он снова все сделал сам: и разогрел упругие, но уступчивые теперь мышцы, и качественно смазал все внутри, хотя излишек не помешал бы, если не для скольжения, то для аккомпанемента. Я кинул флакон к подушкам, торопливо раскатал презерватив, направил себя и опустился сверху, в пару-тройку широких покачиваний бедрами протолкнувшись в него до самой мошонки. Замер ненадолго, давая привыкнуть: ему — к новому растяжению; себе — к восхитительному, плотному, подвижному в невольных мягких сокращениях обхвату, в каком хотелось урчать, постанывать и кусать его загривок от удовольствия. Несмотря на крепкий латексный барьер, он ощущался таким нежным и горячим, что я медлил с разгоном в резонном опасении потерять голову и причинить ему вред. Дождавшись, пока сфинктер перестанет испуганно сжиматься, и чествуя себя за гранитный самоконтроль, я покрепче ухватил его снизу за плечи, еще более костлявые на ощупь через приятную ткань темной водолазки, чтобы зафиксировать и проникать с большим напором, и осторожно стал поддавать тазом навстречу расслабленным ягодицам… Но уже скоро перехватил его за горло и талию, вбиваясь с опасной для обоих амплитудой. Затем вовсе не выдержал: приподнялся, потянул его к себе за бедра и поставил в коленно-локтевую, чтобы долбить быстро и жестко, заодно любуясь, как налитый орган со взбухшими синими венами таранит побагровевший от трения нежный анус, блестящий и непристойно хлюпающий от избытка любриканта. Сэл спрятал лицо в простынях, вцепившись в ткань, дышал тяжело и медленно, держал все крупные мышцы напряженными, стремясь сохранить устойчивость — или положение, в каком член скользил бы именно так, как ему нравилось, проходился по простате или упирался в какие-нибудь иные индивидуальные эрогенные зоны. Из страха, что вот-вот взорвусь, и фонового любопытства, как там обстоят дела у его капризного либидо, я ненадолго вышел, вырвав у него громкий задушенный вздох, перевернул его обратно на спину, с безмолвным торжеством ощупав взглядом крепкую, сочащуюся смазкой эрекцию, и слегка удивился, каким безучастным оставалось его раскрасневшееся лицо. Как если бы он читал газетную сводку о погоде или скучные биржевые новости. Такой человек наверняка в жизни вынужденно носил десяток слоев масок, а значит, вполне мог устать, запутаться или вовсе разучиться искренне выражать эмоции вроде радости и удовольствия. Мешало ли мне это? Не особенно. С ним я готов был поделиться своими, распирающими изнутри с силой водного массива за трещащей дамбой. При столь поразительном разнобое его телу я доверял с большей охотой, потому без апелляций и сомнений стянул с ног брюки вместе с туфлями, но не стал сразу вторгаться, не желая кончить в следующую минуту. Чтобы немного остыть, я освободил его также от водолазки, прижал запястья над головой и чуть придавил своим весом. Массы во мне было процентов на сорок больше, что не оставляло ему шансов не то что вырваться, но даже сдвинуться с места. Глаза его в следующую секунду сделались затуманенными, а прижатый к моему животу член выпустил крупную прозрачную каплю, что я счел еще одной маленькой победой. Кажется, ему нравилось, когда целуют в шею?.. Или нет? От приблизившегося к уху рта он стал кривиться и вертеть головой, но замер безропотно, когда губы с мягким давлением сомкнулись на ключице. Вздрогнул от игривого укуса, сжал зубы от нежного поцелуя в районе кадыка, недовольно замычал от попытки лизнуть мочку. Член его, как индикатор правильной атмосферы, не обмяк, но разочарованно опустился на живот, побудив отодвинуться и приподнять его бедра, ухватив под коленями. Так и быть, моя чувствительная ящерка, не отвлекаю, продолжай концентрироваться. Из нового всплеска азарта я отчаянно желал, чтобы он кончил первым, и даже не для того, чтобы ощутить, как мышцы стискивают меня в кратких судорогах на пике блаженства, но из тщеславного стремления обладать. Низложить, присвоить и доказать, что не просто достоин его внимания, но способен заставить жаждать, трепетать, шире разводить колени и молить о большем. Шлепки ненадолго стали глуше, затем усилились и сделались громче, удары бедер — чаще и мощнее. Мне пришлось схватить его за горло и надавить частью веса, не только из затаенной похотливой мстительности, но и для удержания и встречной инерции. Упереться второй рукой в его прижатое к груди бедро, прямо у колена, и не минуту и не две — каких-то тридцать секунд спустя позорно и сладостно капитулировать, выбросив вместо белого флага щедрую порцию густого и по ощущениям бурлящего семени, которое все никак не заканчивалось, распирая член и посылая жгучие импульсы по всем крупным нервам. Я опустился на локоть, убрав руку с его шеи, жадно вслушался в шумное частое дыхание, сливающееся в унисон с моим собственным, хотел было потянуться и поцеловать в губы наконец, но заметил с неожиданной радостью, как бодро упирается мне в низ живота его наполненный до пределов, требовательный орган. Стоило попытаться сползти вниз, чтобы ртом помочь ему разрешиться от напряжения, как он заерзал взволнованно, уводя бедра, и попытался перевернуться на бок, чтобы отползти. — Тише, тише, — я скрутил его и прижал к себе, настороженного и дрожащего. — Я понял. Мы тебя не целуем нигде. — Сильнее, — он отозвался глухо, уткнувшись лицом мне в плечо. Не сразу поняв, о чем он просит, я снова безуспешно попробовал поцеловать его, но после догадался, сжал в объятиях чуть крепче и засмеялся, услышав облегченный выдох. — Ты что, боишься щекотки? — я отодвинул голову, стараясь не дышать ему в ухо. — Такое объяснение приемлемо, — сердитый голос приятно вибрировал у моей ключицы. — Могу я хотя бы подрочить тебе? — Да, — он снова замер, часто заморгав в сосредоточении. — Только сильно. Кончить я ему, конечно же, не позволил, полагая, что в таком случае он может опять попытаться наспех собраться и сбежать, одарив меня еще одними плавками в комплект к атласным черным, которые я так и не удосужился вернуть. И все же сминать его наконец отвердевший член волнообразными, далеко не слабыми движениями пальцев, затем скользить по стволу, почти не касаясь головки, оказалось непривычно, но лестно и настолько тактильно приятно, что я вскоре вновь почувствовал возбуждение и стал морально готовиться к новому раунду. Он не стонал, не извивался, не закатывал глаз и никак не сообщал телом о своим удовольствии — напротив, замер и едва дышал, жмурясь и поджимая губы, чем наглядно демонстрировал, как различить среди странных реакций сигналы, что все идет хорошо. От вина он отказался, но поглядел на бутылку пино-нуар в моих руках с легкой паникой, чем изрядно развеселил. Я поставил ее на столик в углу, как материальное напоминание о наших встречах, с прошлой недели согревающее душу… Или эго с тандеме с либидо, и усмехнулся мысленно, что не опустился бы до такой пошлости. Намерения мои были чуть более изощренные и человеколюбивые. Только теперь, разглядывая его обнаженный силуэт в дверном проеме, перекладывающий вещи с пола на комод, я запоздало оценил, как элегантно он нарядился на наше «свидание». Кофейного цвета водолазка, коричневые брюки, темный вельвет туфель и ремня — нехитрая эта комбинация изящно сочеталась со сдержанным языком тела, выверенными жестами и породистым профилем. Он зачесал волосы назад привычным манером, но не слишком щепетильно, с гораздо меньшим количеством стайлера, будто этим реверансом в мою сторону стремился показать, что также уважает мое неприятие его повседневной бриолиновой прически из пятидесятых. Несколько тонких, мелко вьющихся прядей выбивались из общей волны, как крохотные рожки, придавая ему слегка демонический вид. Я все равно отвел его в ванную, включил воду и затолкал в угол, хоть и с другой мотивацией, ради которой вернулся в спальню за смазкой, по пути захватив нашего черного приятеля с прошлой встречи. План мой был незатейлив, хотя грезил я о его воплощении каждый раз, когда заходил в душ: прилепить внушительный дилдо к стеклянной перегородке, достаточно устойчивой для подобных манипуляций, на уровне размятой задницы Сэла, насадить его поглубже — самому, чтобы не мухлевал, — подвигать за таз, показав, как следует работать, а после встать с другой стороны и насладиться великолепным зрелищем: как он старается, хнычет, стонет надрывно, истерически толкаясь бедрами назад, упирается руками в стену напротив, уговаривая собственное тело поддаться, принять хотя бы еще один сантиметр… Чудесная фантазия, вот только реальный Сальваторе так бы себя не повел, что я прекрасно сознавал и не ожидал от него выдающихся актерских талантов уровня профессиональной порнографии. Он вжался локтями в угол и спрятал лицо, медленно втягивая воздух через нос, когда я увлек его за талию назад и надавил на поясницу, прося отставить зад. Перестал дышать, когда я вылил на подтекающее оставшейся с первого акта смазкой, глянцево-розовое, снова недоверчиво сомкнутое отверстие добротный излишек прохладного вязкого геля. Вздрогнул, когда резиновая головка стала массировать его, примериваясь, преодолевая сопротивление и постепенно погружаясь все глубже. Следя в безмолвном восхищении, как неумолимо растягиваются и наливаются кровью нежные мышцы, тесно обнимая рельефный ствол, я пришел к оптимистичному заключению: раз столь крупный размер не составляет для него проблемы и не вызвал вопросов даже в прошлую встречу, логично предположить, что против двойного проникновения возражать он тоже не станет. Практического опыта в подобном у меня не имелось, как и большой теоретической подкованности, не считая роликов в сети и красочных рассказов Алекси, но я пообещал себе быть внимательным и бережным. Дилдо входило все легче и глубже, укрепляя мой экспериментаторский дух, и я чуть вытянул его, чтобы пропустить руку под живот Сэла, подтолкнуть к перегородке и закрепить присоску на стекле. Встал напротив, задрал его голову за волосы на макушке и заглянул в расфокусированные глаза, толкая всем телом на резиновый член. Крылья его носа чуть дергались, выдавая смятение, губы едва заметно дрожали, мокрые и приоткрытые — их хотелось целовать, но я помнил, что отвлекать его не следует, — а стояк впечатлял даже больше, чем недавно в постели. — Я хочу, чтобы ты оттрахал себя этой игрушкой, — я понизил голос до тихого командного тона, забавляясь тем, как напряглись в момент его плечи и пресс. — Возьми ее так глубоко, как можешь. Он обернулся на меня с потерянным, довольно жалким видом, когда я встал позади за стеклом. — Начинай, — я сдвинул брови строго, прекрасно представляя, как пугающе могу выглядеть, изображая гнев. — Руки на стену. В моем воображении все проходило гладко и без запинок, в реальности же я недооценил простор душевой и миниатюрность партнера. Чтобы упереться ладонями в кафель, ему пришлось наклониться вперед, но вид с моей точки обзора от такого открылся только более эротичный и захватывающий. Талия стала выглядеть уже, тощий зад казался подкачанным и округлым, лопатки заострились, а безжалостно натянутый анус поблескивал ярко, ловя блики от холодных потолочных ламп. Сэл робко пытался подаваться назад, но больше переступал с ноги на ногу и чуть изгибался, действуя настолько неубедительно, что мне пришлось снова подойти к нему, чтобы крепче поставить на ноги, придержать за тазовые кости и показать, как он мог бы выполнить требование проще, эффективнее и расторопнее. Он послушно задвигался, глядя перед собой широко распахнутыми, повлажневшими глазами, и я вернулся на прежнюю позицию. От представшей перед взором картины перехватило дыхание — в моем понимании прекрасного она близилась к абсолюту. Я неотрывно следил, как ритмично исчезает внутри желтоватый край кондома; не будь диаметр игрушки таким широким, он мог бы пропасть совсем, постепенно соскользнув. От этой мысли в напряженном паху потяжелело до ощутимого неудобства. — Ты сможешь прекратить, когда твоя задница полностью упрется в стекло, — я понимал, что физически подобный исход маловероятен, но волна дрожи, прошедшая по узкой спине, того стоила. Он действительно принялся стараться активнее, хотя наверняка пребывал в не меньшей уверенности, что не сумеет исполнить приказ. Возможно, ожидал последующего наказания, в страхе или предвкушении, однако воспитательные экзекуции в мои задумки не входили. Его попытки нанизать себя на конский по габаритам член заметно ускорились, сумбурные, неритмичные, почти отчаянные, с постепенно увеличивающейся амплитудой. Я готов был поспорить, что губы его мучительно искривлены, из глаз непрерывно капают слезы, а в нижней части живота можно заметить раз за разом выступающий бугорок от массивной головки, как в азиатской рейтинговой анимации. Было даже немного жаль, что он не видит, как красиво нижняя, необыкновенно широкая треть дилдо распирает и натягивает тонкую, пылающую, податливую ткань. Силясь не засмеяться от того, как неуклонно он приходит в смятение, поглядывает за плечо и начинает паниковать, не понимая, как растянуть себя еще сильнее, я приблизился сбоку, чтобы подлить смазки, хотя и опасался, что нарушу ход эксперимента, о котором грезил всю вчерашнюю ночь и всю последнюю неделю. Просто-напросто нагну его и еще раз незатейливо отымею. Хотя нет, не с нашей разницей в росте… Скорее — приподниму под бедра и зажму между собой и стеной, чтобы опускался на член под собственным весом по самые яйца, мягкий и пластичный после огромного фаллоимитатора. И все-таки план, многоступенчатый и долгоиграющий, состоял в ином. Я придержал его за плечи, остановив, прижал к себе в заботливом и крепком объятии и медленно потянул от перегородки, позволяя постепенно выпустить из себя игрушку. Глаза его действительно были влажными, но не отражали ни единой мысли, пока я не стал вытирать его, чтобы следом подхватить на руки, отнести в гостиную и усадить на стол. Он обхватил меня за шею взволнованно, выгнулся, прижавшись грудью, и долго не решался отпустить, когда я уже знакомым образом направил силиконовую игрушку, прикрепленную на этот раз у самого края, и стал опускать его на скользкую головку. Гибкий, среднего диаметра орган вошел плавно и легко, но я чувствовал ребрами, как отчаянно колотится его сердце, и не понимал, отчего ему вдруг стало так тревожно. Отвел долгую минуту, чтобы он привык к положению, затем ухватил под колени, приподнял бедра, вынуждая лечь на локти, и стал раскатывать презерватив, одновременно щелкнув колпачком любриканта под пристальным наблюдением. Он жмурился беспомощно, запрокидывал голову, жевал губы, дышал тяжело и боролся с крупными волнами дрожи, пока я втискивался с трудом, проталкивая себя поначалу чуть ли не пальцами. Плотность обхвата показалась немного некомфортной даже для моей не самой высокой чувствительности, и я ненадолго остановился, чтобы привыкнуть к давлению и заодно с удовольствием понаблюдать за его лишенной контроля мимикой. Пожалел запоздало, что моя Экс увезла с собой все ремни от страпонов и идею нацепить на себя дополнительный инвентарь придется отложить на некоторое время… Или что с нами нет Алекси, чтобы поиграть в двухпоршневый мотор. Он притих, так и не открыв глаз, только опустился лопатками на стол, расслабил руки и отвернул голову. Двигаться понемногу становилось все легче, и я крепко перехватил его бедра снаружи, ладонями у сгибов и предплечьями под колени, и принялся все смелее подаваться тазом вперед, по сантиметру с боем отвоевывая пространство в тугой заднице. Подлил смазки прямо на выходе, не жалея, толкнулся торопливо и едва не выскользнул, зашипев от острого натяжения в районе уздечки. Сэл сглотнул судорожно, всхлипнул и на мгновение напряг бедра, чем привел к выводу, что к подобным опытам мы оба все-таки еще не готовы. Стараясь не доставить ему новой боли, я отступил, без лишних движений открепил основание дилдо, вытащил его осторожно и откинул в сторону, заменив его разом тремя пальцами. Стал неторопливо проворачивать их и массировать, нажимать на пробу на простату, теперь плотную и чуть набухшую — неудивительно, если он до сих пор ни разу не кончил. Ритмичные надавливания вызывали в расслабленном теле на столе невольные мелкие подергивания, и спустя какие-то десятки секунд я с радостью увидел, как снова окреп его член. Стало даже немного жаль его от этого бесконечного маятника нестабильного возбуждения. Добавить к пальцам живой, изнывающий без внимания орган оказалось намного проще. С мысленным смешком я заключил, что занимаюсь самой замысловатой мастурбацией в своей жизни, если такой акт отчасти можно было к подобному жанру отнести. Ощущение он вызывал необыкновенное: зудящая от чувствительности уздечка терлась ритмично о рельеф нежнейшей слизистой, венчик — о твердую поверхность пальцев. Сэл подо мной снова жмурился, когда не смотрел невидящим взглядом в потолок, и как будто вовсе перестал дышать. Картина эта вселяла удручающую уверенность, что так он кончить не сможет. Я снова отстранился, констатируя, что запас заботы и терпения во мне на исходе и выдержки едва ли хватит, чтобы дойти до спальни. Что-то животное внутри требовало жесткой поверхности с нулевой амортизацией, в то время как эго страстно, до четко распознаваемой злости желало доказать ему наконец, что открылся мне не зря. За волосы я стащил его со стола и уложил прямо на пол, лицом вниз, чтобы без промедления опуститься сверху, войти легко и в секунды отыскать верное, устойчивое положение с почти идеальной опорой для жестких, почти жестоких толчков, инерцией прогибающих его поясницу. После всех разработавших его предметов внутри было так хорошо, что я едва удерживался на поверхности, силясь не рухнуть в водоворот невыносимого, ошпаривающего воспаленные нервы экстаза преждевременно. Обхват оставался все таким же плотным и затягивающим, но мягче и бесконечно нежнее. Сэл постанывал на грани слышимости как от боли, срываясь на жалобное хныканье — словно специально провоцировал зажать ему рот, крепко ухватив за челюсть. Я не мог этого объяснить, но чувствовал, что на твердой холодной поверхности, под моим весом и беспощадным напором он будто наконец ожил. Стонал… Вернее, мычал мне в ладонь все громче, настойчиво и умоляюще, больше не трясся, но слабо дергался и ерзал, не то пытался вырваться, но то податься навстречу. Прогнуться еще сильнее, чтобы удары бедер о ягодицы достигли предела жесткости?.. Хорошая, послушная, сговорчивая ящерка. Размазанная шиной по асфальту. Я сжал его плечо, закрепляя неподвижно, и уже физически не мог остановиться, даже если бы захотел. Мысли растворялись в ощущениях, самоконтроль окончательно испарился, вышли из строя рычаги всех стоп-кранов. Даже если измученному человеку подо мной было больно, страшно и тяжело. Не в силах припомнить, когда в последний раз пик наслаждения накрывал меня с такой интенсивностью, что выбивал из реальности, я сам едва не задохнулся и дышал хрипло, постепенно замедляясь. Не чувствовал надежной связи с внешним миром. Все плыло перед глазами, хотя я точно знал в глубине души, что состояние это скорее эмоциональное, а не телесное. А еще — реактивное, вызванное встречными эмоциями тихо плачущего подо мной существа. Я аккуратно приподнялся на локтях, чувствуя себя скованным и неповоротливым, стянул осточертевшую резинку, кинул куда-то в полумрак и лег рядом с ним на спину в попытке отдышаться. Мы долго оставались на полу, почти не шевелясь, и слушали шипящий шум недалекой трассы за приоткрытым окном. Блаженно прохладный сквозняк подглаживал вспотевшие и разгоряченные тела, полумрак баюкал обоих… Я бы задремал, если бы Сэл вдруг не повернулся на бок, спиной ко мне. Обнял свою талию, постепенно успокаиваясь, дыша все глубже и ровнее. Время казалось вязким, густым, ласковым, растянутым до бесконечности… Я улыбнулся, удержав себя от сравнения. Смотрел на узкую спину и больше всего в мире хотел обнять его, прижать к груди и наговорить в затылок глупых нежностей, от которых в спокойном состоянии самого бы вывернуло, но чуял, что сейчас он вряд ли подобное оценит. Скорее всего, еще минуту или две спустя поднимется, молча уйдет в коридор, соберется и тихо уедет, чтобы после не отсвечивать до среды, а в обед пригласить с непроницаемым лицом на аудит моей ширинки и контрольный минет в уборную, в уже родную угловую кабинку с безликим кафелем. Так и произошло, и я даже не потрудился встать, чтобы проводить его. Потянулся на полу довольно, смакуя остаточные приятные вибрации в каждом мускуле, расслабленный и сытый. И только когда щелкнул негромко замок входной двери, грудь вдруг сдавило от диковатого, неудержимого восторга: я заметил боковым зрением на месте, куда вжимал его бедрами, небольшое светло пятно. Свидетельство моего триумфа и бесценный трофей.