Cacciatore

В начале весны, когда снова пооткрывались озелененные террасы на крышах, я стал замечать, что в мой излюбленный угол повадилась выползать ящерица. Нахальное существо оккупировало мой диван и упрямо коротало на нем весь обеденный перерыв, зябко кутаясь в оливковое шерстяное пальто и отвернув длинный острый нос к бетонному ограждению. Небольшой рост и убогая комплекция его технически позволяли мне без особых усилий взять его за шкирку и любезно пересадить в подвесное кресло неподалеку — место куда более козырное, как полагали все курящие, — но нечто смутное и неоформленное в груди от столь радикальных шагов меня удерживало. Но отнюдь не этика и воспитание. Поначалу я принял его за интерна из отдела борьбы с прачечными, затем коллеги оттуда поделились, что это их новый руководитель, присланный из самого Цюриха после того, как из-за прошлогоднего скандала в Майами в ряде филиалов полетели головы. Опытный и вроде бы адекватный, он показал себя неутомимым в работе, но замкнутым и молчаливым вне ее. С первых минут перерыва или в конце дня, по их словам, он переходил в режим гибернации, предпочитая не вступать в разговоры и переставая реагировать на внешние раздражители. Вскоре я убедился в этом лично, с удобством устроившись на том же плетеном диване и тайно надеясь, что метровая близость бесцеремонного и шумного незнакомца его спугнет. Чаяния не оправдались: он удостоил меня одного косого взгляда и вежливого кивка, затем снова отключился, закутался плотнее в пальто и замер, стеклянными глазами уставившись на дерево в горшке перед собой. Затем прикрыл их, когда выглянуло солнце, и более не двигался, позволив мне беззастенчиво его рассматривать. Со спины я бы дал ему от силы лет двадцать пять, хотя в статус интерна превентивно определил из-за стиля, а не сложения: брюки со стрелками и галстуки в нашем здании носили только студенты, высшее руководство и некоторые коллеги из восточной Европы. Лицо, на первый взгляд, видело не менее сорока зим, хотя с той же вероятностью он мог оказаться моим изможденным, плохо сохранившимся ровесником с хроническим недосыпом или моложавым, тщательно следящим за собой человеком лет пятидесяти. В пользу первого варианта свидетельствовали в целом гладкая кожа и подтянутая челюсть, несмотря на впалые щеки, темные круги под глазами и нездоровую бледность; аргументами в пользу второго служили черные вельветовые челси без единой пылинки, тщательно уложенные темные волосы, классический стиль и общий флер ретро-эстетики, как если бы вдохновлял его самопрезентацию какой-нибудь актер вроде Кларка Гейбла или персонаж с картин Лейендекера. Щегольский вид этот диссонировал с тотальной отрешенностью, как если бы его обладатель одновременно желал привлечь к себе внимание и сторонился его — из гордости, брезгливости или иных личных причин. Тогда он меня больше раздражал, чем интересовал, но все изменилось в начале июня, когда центр города заполонили радужные флаги и иные атрибуты близящегося Прайда, а Элен, моя неусидчивая подруга и коллега, предпочитающая прямым обязанностям социальный активизм, принялась бродить по этажам банка с коробкой аксессуаров и предлагать всем подряд, включая пожилого охранника, украсить себя или рабочее место чем-нибудь пестрым. Я взял у нее стикер в цветах пан-флага, чтобы заклеить глубокую царапину на крышке казенного ноутбука, и долго бегал по коридорам, спасаясь от угроз заплести мне косы с той же палитры лентами, а в обеденный час в лифте заметил сине-розовый франчик на лацкане знакомого пиджака цвета неви поверх лиловой рубашки. К тому моменту я уже выяснил, что мой конкурент за террасу, все такой же диковатый и нелюдимый, отметил в феврале сорок второй день рождения, зовут его Сэл, для Элен за глаза «Салли», «Тотти», «Тото» и «Тоторо», в документации Сальваторе. Имя к образу мрачной итальянской кинозвезды из пятидесятых подходило идеально — или образ к имени, — и приложи он минимум усилий вроде легких улыбок, светских бесед формата small talk или галантных манер, снискал бы всеобщую любовь за считанные дни, даже с такими скромными внешними данными. Ирония заключалась в том, что всего один металлический флажок на лацкане пиджака — приталенного, в каком неудобно не то что сидеть полдня, но даже наклониться, — прямо и недвусмысленно сообщающий, что он заинтересован в симпатии обоих полов, кардинально изменил мое восприятие всего образа. Из категории странноватого и неказистого, в чем-то даже неприятного мужчины с нулевой харизмой, несправедливо заброшенного судьбой вверх в карьерной иерархии, он соскользнул в ряд объектов неожиданно привлекательных. Он все еще не доставал макушкой даже до моего подбородка, навскидку вмещал в себя жалких килограмм пятьдесят без намека на рельеф мускулатуры, чего не мог скрыть хорошо пошитый костюм, острыми чертами напоминал испуганную куницу, в особенности когда носил коричневую тройку с песочной рубашкой, никогда не улыбался и смотрел пустыми глазами, уходя в себя спустя полминуты молчания, но… Одно только допущение, что в теории я мог бы ближайшей ночью подхватить его под зад, вытряхнуть из претенциозных тряпок, разложить на ближайшей поверхности и оживить мертвую мимику качественным сексом, с большой вероятностью многократным — одно оно преобразило это тщедушное существо в томную готическую диву, тоскующую без должного внимания. Безучастное лицо его стало казаться интересным, как только я представил небольшой рот широко раскрытым и заполненным, гладко уложенные волосы — растрепанными и влажными, скулы пунцовыми от возбуждения, а глаза в обрамлении слипшихся ресниц — призывно глядящими вверх в мольбе о большем. Тощее горло под пальцами, судорожно ходящий кадык под ладонью… Партнера такой комплекции без труда можно было бы усадить на член, прижав к стене или вовсе держа на руках, хотя прежде в отношении мужчины я наблюдал подобное только в порно. За минувшие три месяца я ни разу не слышал его голоса, но почему-то был уверен, что стонал бы он громко, непристойно и требовательно. Колец или светлых полос на его безымянных пальцах я не заметил, потому без зазрения совести в перерыве вопреки обыкновению подсел ближе, не в метре, но в сантиметрах двадцати, чем заставил на себя опасливо покоситься и даже — вершина его экспрессивной коммуникации — повернуть ко мне голову. — Тебе идут эти цвета, — соврал я, указав на флажок на его груди, и впервые смог полюбоваться темно-серыми, чуть прищуренными глазами с плотным черным ободком и серебристыми, похожими на молнии в тяжелом небе, прожилками. — Благодарю, — он ответил едва слышно и с задержкой и хотел было снова отвернуться. Голос показался мне необыкновенно приятным, чуть приглушенным, с мягким придыханием. Я мог бы спросить, не хочет ли он поужинать вместе или заглянуть вечером в бар, но вовремя остановил себя пониманием, что не согласен лично преподнести ему на блюде возможность прямого отказа. — Ты очень красив, тебе говорили? — и снова соврал, поставив на то, что мужчина его возраста, уделяющий столько внимания собственной наружности, именно в ней скрывает вероятную уязвимость, да и привлечь розовыми рубашками старается отнюдь не женский пол, осознанно или нет. Он часто заморгал в растерянности, будто не слышал подобного вздора ни разу в жизни. — У тебя кто-нибудь есть? — за этот необдуманный вопрос пришлось себя запоздало отругать: хоть информация эта стала бы крайне полезной, раздобыть ее следовало бы несколько деликатней, что реакция его и подтвердила. — Жена и двое детей, — на лице его отразилось скорее недоумение, чем недовольство. — Здесь? — В Цюрихе. — Это помеха для свидания? — пришлось пойти ва-банк. В конце концов, позже можно было извиниться, угостить кофе или сгладить все дружелюбной беседой. Или смириться с отказом и оставить его в покое, не ведясь на обещания собственных спонтанных фантазий. Он долго молчал. Медленно опустил голову, сцепил пальцы на коленях и чуть нахмурился, выдав сомнение, чем я поторопился воспользоваться. — Я не слышу «нет», потому делаю вывод, что ты не против, — я постарался улыбнуться ему как можно мягче и с трудом удержался, чтобы не спугнуть, положив руку на поясницу. — Здесь недалеко есть неплохой бар, мы могли бы… — Матиас, — перебил он тоном неожиданно командным и низким, какого я от подобного существа точно услышать не ожидал, как и того, что он запомнит мое имя. — Я не хочу в бар. И не хочу болтовни, скрипок и свечей. — Но хочешь член, — вполголоса подсказал я, поймав его секундный взгляд, такой беззащитный и удивленный, что едва не рассмеялся от всколыхнувшейся внутри хищной радости. — Как насчет сегодня? Подожду тебя после работы на стоянке, если задержишься. — Я не готов, — он отвернулся к ограждению. — В пятницу. — Подъехать к тебе или за тобой? — Напиши адрес, я подъеду сам. К десяти. Только… — он прищурился. — Мне не нужен просто член. От стремительного развития беседы пульс мой заметно ускорился, а предмет ее намеревался окрепнуть, не дожидаясь конца рабочей недели, оттого я глубоко вдохнул и заставил себя прекратить ощупывать взглядом его бедра. — Чего бы ты хотел? — я осторожно опустил локоть на спинку кресла за его спиной, чтобы придвинуться ближе, и понизил голос. — Если трудно объяснить, можешь прислать видео. — Мне нужно, чтобы ты был жестоким, — проговорил он еще тише. — Никаких ограничений. Никаких стоп-слов. В рамках разумного, чтобы не пришлось брать больничный. Глядя на его напряженную, удаляющуюся спину, я пожурил себя за самонадеянность, так как никогда прежде не сталкивался с такими откровенными в своих потребностях мазохистами. Чего конкретно он желает, предстояло еще выяснить в поле, или все же попросить прислать несколько отражающих его видение роликов, чтобы уловить хотя бы вектор. К культуре БДСМ особого интереса я никогда не питал, за исключением ряда популярных и вполне невинных практик, ушедших в массы. Людей бил только на ринге, пока занимался смешанной борьбой в ранних двадцатых, но с тех пор прошло уже лет десять, да и на противника его весовой категории рука бы не поднялась. Оставалось целых двое суток, чтобы поднатореть в теории и научиться быть «жестоким», чтобы не разочаровать нового партнера. «I need you to be ruthless», — сказал он. Родным для него языком, как я заметил в его телефоне, был итальянский, тогда как в стенах банка мы общались на корпоративном английском. Оба владели им свободно в рабочей сфере, однако беседы чувственного и философского толка каждый мог интерпретировать в меру собственного искаженного восприятия. Мысль эта заставила меня обратиться к переводчику, залезть в этимологию и выяснить, что «ruthless» — скорее «безжалостный», а заодно добавить в активный словарь устаревшее «ruthful» — синоним нежности. Формулировка «никаких ограничений и стоп-слов» интриговала и напрягала одновременно. Усмехаясь, я спрашивал себя мысленно, как бы он отреагировал, изъяви я с порога желание расширить его горизонты и вовлечь в удивительный мир фистинга? Не то чтобы я намеревался, но анонсированное отсутствие барьеров подстегивало на попытки не то погарцевать, не то доказать, как опрометчиво его желание вверить себя без страха и страховок совершенному незнакомцу. В четверг я подсел к нему со списком уточнений в заметках и принялся зачитывать. — Травмы опорно-двигательного аппарата? — Нет, — он удивленно нахмурился. — Аллергии, другие заболевания? — Нерелевантно. — А если я обмажу тебя медом? — я поиграл бровями, вынудив его слегка отстраниться. — Металл? Латекс? — Пыль, — признался он нехотя, критически оглядев мои пометки. — Уровень боли? — Без ограничений. — Триггеры? Слова, действия… — Нет. — Асфиксия? — медленный кивок вызвал во мне на мгновение неудержимую улыбку. — Публичность? — О чем ты? — Ты сказал, без ограничений. Что, если я захочу выпороть тебя перед аудиторией в тематическом заведении? Или привести третьего? Или поделиться тобой в свинг-клубе? Ответом мне было медленное озадаченное моргание. — Не смотри так, просто ответь «нет». — Делай что хочешь, — он отвернулся, сцепив руки. — Если это не повредит профессиональной репутации и трудоспособности. — Ловлю на слове, — при внешнем спокойствии мне показалось, что в желудке что-то приятно зашевелилось. — Как насчет aftercare? — Нет необходимости. — Уверен? Ты не упадешь в какой-нибудь сабдроп или паническую атаку? — Не упаду, — он начинал сердиться. — К чему все эти вопросы? — Мне не нужны проблемы на работе, — пояснил я резонно. — Или судимости. — Этого не будет. Смотри, — он наклонился ближе. — Все просто. Я хочу, чтобы ты открыл мне дверь, сделал то, что боялся и не смел сделать с прошлыми партнерами, а после дал десять минут, чтобы одеться, и закрыл за мной дверь. Без специфических терминов и ненужной теоретизации. — Десять минут — это специфическое пожелание? — я занес палец над экраном с дружелюбной иронией. — Ты, наверное, не смотрел «Сербский фильм»? Придумай до завтра стоп-слово. На секунду прикрыв глаза, он задержал дыхание, медленно наклонил голову, поднялся, поправил пиджак и направился в сторону стеклянных дверей, ведущих к лифтам. Я покосился на телефон в кожаном чехле на столике и порадовался его раздраженной забывчивости, подарившей мне уважительную причину вторгнуться в его претенциозный отдел снобов. Их аббревиатуру мы в своей скромной берлоге шутливо расшифровывали, помимо классики жанра вроде «Audit My Lunch» и «Absolutely Missing Logic», собственными творческими интерпретациями — «Arrogant Miserable Losers», «Annoying Misfit Lunatics» и грамматически некорректным и достойным вызова к эйчарам «Asshole Messy Lickers». В ответ, конечно, тоже удостоились почетного звания «Kinky Yelling Cunts», но носили его с гордостью. В кабинете я его не застал, но прошествовал между столами с чувством тайного превосходства, потирая руки в мысленном злорадстве, что уже через сутки не менее креативно укреплю связи между нашими командами. По наводке заглянул в уборную, где обнаружил его неподвижно замершим напротив зеркала и смотрящим, как загипнотизированный, на стекающую в раковину воду. На мое появление он отреагировал не сразу, впервые наведя на осознанную мысль, что в жизни этого человека явно что-то не ладилось. — Спасибо, — на протянутый телефон он уставился, будто не сразу его признал. — Раз уж мы здесь, — я шагнул ближе, ощущая крепнущую уверенность, что мы отлично поладим, с большой вероятностью спровоцированную необъяснимым телесным откликом на его ступор. — Не хочешь продемонстрировать, на что способен? Не оказав никакого сопротивления, он позволил мягкой силой затолкать его в кабинку, хотя и выглядел недовольным. Фоновую мысль, что стоило бы сначала освежиться, я прогнал без зазрения совести, оправдав себя, что не справлял нужду после утреннего душа в спортзале и после не особенно потел в прохладном офисном здании, несмотря на воцарившуюся жару. Кроме того, он сам настаивал на безграничной жестокости. Прежде меня ни разу не посещала идея оценить туалеты в здании с точки зрения дискретности, однако качественная звукоизоляция и плотные, доходящие до пола двери без просветов только укрепили внезапное чувство безнаказанности. Я не решился сходу поцеловать его или как-либо компрометировать — портить прическу, мять рубашку или иными путями нарушать аккуратность костюма, — но обозначил свой запрос, слегка надавив на плечи в приглашении опуститься на колени. Сам приподнял футболку и расстегнул свои карго, затем поймал его кисть и устроил на натянутом белье, делясь некоторой степенью контроля, чтобы не спугнуть. По праву будучи гордым тем, что имел, я сделал вывод, что он, кажется, действительно не хотел «просто члена»: на сосредоточенном лице не отразилось ни толики энтузиазма. Напротив, от затравленного короткого взгляда вверх и заметной даже с моей высоты мелкой дрожи потянуло пояснить вслух, что он может встать и выйти, если не настроен на контакт. Я напомнил себе, что на коленях передо мной не хрупкий «едва легальный» девственник, но взрослый человек, которого никто ни к чему не принуждает. Он сам был прекрасно осведомлен, что волен прерваться и ретироваться в любой момент. Кто знает, вдруг в этом и заключалась его пикантная потребность — вот так пугаться и трястись перед высоким, угрожающе нависшим, обманчиво суровым с виду незнакомцем? Допущенная на фоне мыслей вероятность, что в его жизни подобный опыт мог просто-напросто отсутствовать, разбился о внешний стимул. Заслышав приглушенные дверью шаги и плеск воды, он поспешил доказать, что опыт есть, и немалый. Потянув резинку белья и освободив меня от дискомфорта, он осторожно накрыл прохладной ладонью плотно поджавшуюся мошонку, кончиками пальцев подталкивая основание ствола вверх, и долгие секунды не решался действовать, глядя с необъяснимой оторопью на нацеленную в его губы потемневшую головку. Что его так впечатлило, угадать я не брался: то ли размер, значительно крупнее среднего, но в целом пропорциональный сложению, то ли едва заметный шрам от обрезания, то ли нечто иное, мне неизвестное. Пришлось напомнить о своем присутствии, погладив по щеке и подбородку, хотя даже от горячего дыхания и легких касаний приоткрытых губ делалось приятно и немного щекотно. Я готов был поспорить, что стараний его хватит на минуту, от силы на две, а после он потребует — словами или невербально, — чтобы его взяли за волосы… Или лучше ладонью под затылок и грубо отымели в рот, вынуждая задыхаться, покашливать и давиться слезами. От неуместного умиления окрестив его про себя «маленькой мазохистской дивой», я едва удержался от смешка, прикинув, что в этот небольшой рот вряд ли поместится даже половина длины. Смеяться расхотелось десяток секунд спустя. Ни намека на зубы — наоборот, губы его очень скоро припухли от трения и скользили по границам головки с идеально выверенным давлением, на редкость правильным, интенсивным и сбалансированным. Он ухитрялся держать их сомкнутыми вокруг плотным кольцом и одновременно водить от ее отверстия вниз по уздечке и обратно кончиком языка, полурасслабленным и необыкновенно нежным, будто оттачивал мастерство годами. Втягивал щеки с нарочитой легкостью, создавая образцовый вакуум и постепенно ускоряясь, помогал себе обеими руками, не стесняясь даже самых непристойных сопутствующих звуков, как если бы позабыл, что нас мог услышать любой посетитель уборной даже через плотные стенки. Намеренно я прилагал усилия, чтобы не кончить преждевременно, ибо зрелище того стоило, и даже порадовался тихо, когда прогноз мой вскоре оправдался. Давление стало ослабевать все заметнее, говоря не то об усталости, не то о недовольстве, и тогда я воплотил задуманное: устроил ладонь на его затылке, чтобы смягчить контакт с кафелем и зафиксировать, и начал потихоньку толкаться сам, поначалу с осторожностью, примериваясь, пробуя безопасную глубину. Рвотный рефлекс у Сэла почти отсутствовал, он только чуть заметно дергался и едва слышно всхлипывал через раз после того, как головка упиралась в заднюю стенку гортани, бессовестно соблазняя надавить ему на загривок, чтобы наклонил плечи вперед, задрал голову и выпрямил изгиб глотки, позволив проскользнуть глубже. Подобное я решил оставить на завтрашний вечер. Уложить его на обеденный стол, раздетого и такого же дрожащего, свесить голову с края и свободно погружаться до возможных пределов, любуясь на то, как приличных габаритов член распирает тонкую шею. Продолжать неторопливо, прижимая его руки к столу, пока он не задергается от удушья и не кончит себе на живот без единого касания… От картины, нарисованной раззадоренной предвкушением фантазией, оргазм накатил слишком быстрой, неожиданно сильной волной, сладкой тяжестью и колючими мурашками сбежав вниз по бедрам и вверх по прессу. Схлынув, она продолжала отдавать приятной пульсацией в головке, сменяясь негой и томным удовольствием от шелкового, влажного тепла вокруг… И отчего-то неудержимым торжеством, когда моя перепуганная, сжавшаяся ящерка все безропотно проглотила и принялась слизывать остатки, как голодная рептилия с разбитой птичьей скорлупы. Сэл прикрыл глаза, когда я аккуратно взял его за горло и потянул вверх, прося подняться с явно затекших колен. Теперь лицо его виделось по-настоящему безупречным: раскрасневшиеся щеки, воспаленные от слез глаза, глянцевый блеск распухших вишневых губ… Капля спермы в их уголке, как позабытая жемчужина. Оставалось только гадать, как он в таком виде вернется в свой кабинет со стеклянными стенами. Отпустить такого самоотверженного партнера без ответной любезности было бы преступлением, пусть мы и припозднились с перерыва, однако брюки его нисколько не топорщились, как будто произошедшее либо вовсе его не взволновало, либо захватило настолько, что оставшиеся рабочие часы он собирался коротать с подсыхающем пятном на белье. Целовать его я не стал из мелочной, эгоистичной брезгливости, посудив, что не должен таких жестов тому, с кем еще не делю даже дружеской симпатии. Потому отпустил его и осторожно вышел, даря несколько минут в уединении, чтобы остыть, выровнять дыхание и привести себя в порядок.