Cacciatore

Весь остаток четверга я провел в приподнятом настроении, смакуя спонтанный аперитив и интригуя любопытную Элен неудержимыми широкими улыбками. Она охарактеризовала их английским эпитетом «predatory» с чуть более сексуально-криминальным окрасом, чем «хищные», хотя родной язык у нас совпадал. Поужинав с ней, я вернулся домой и первым делом протер пыль, затем пропылесосил, припомнив упомянутую Сэлом аллергию. Сопли и слезы я намеревался вызвать в нем самостоятельно. Никаких штор, ковров, пледов и текстильных абажуров в апартаментах я не держал, как и нефункционального декора — только мебель, ряд растений для чистоты воздуха, несколько разной формы подушек на диване, сугубо для практического применения. В остальном интерьер состоял из гладких и пустых поверхностей, по которым сложно было что-либо прочитать о владельце. Привычку не оставлять на виду личных вещей я объяснял себе нередкими визитами приятелей и малознакомых окказиональных партнеров; Элен, как ближайшая подруга в «чужом» городе, куда мы переехали почти одновременно двумя годами ранее, бывала у меня чаще других и интерпретировала эту манеру по-своему, снисходительно называя меня индивидом без увлечений. Полумарафоны, футбол и визиты в спортзал за хобби она не считала, полагая, что таковому обязаны сопутствовать физические свидетельства в виде мелких предметов, а не обхвата бицепса или проступающего пресса. Так же дела обстояли и с тяжелой музыкой, какую я до сих пор любил, а в юности даже занимал роль гитариста в канувшей в Лету группе, но без инструмента впечатлить ее не мог даже атавизмами в виде ряда партаков или гривы заправского металлиста. Как и камерой, полупрофессиональной и довольно дорогой, которой из лени пользовался в основном в автоматическом режиме. В порыве вдохновения годом ранее я купил ее, когда Алекси — прежде друг с привилегиями, теперь скорее приятель — уговорил меня отправиться в короткий фототур по Норвегии. Вместо приличных кадров для его портфолио мы привезли оттуда видеодневник о том, как весь световой день искали в снегу на горном склоне застрявший в ветвях дрон. В процессе заблудились и вызвали спасателей на вертолете, за что пришлось бы серьезно раскошелиться, если бы не страховка, но ценный аппарат откопали, хотя чуть не отморозили себе самые нежные места. Все это покоилось в ящиках комода или в коробках на верхних полках шкафа. Встав в дверях коридора, я осмотрел обстановку глазами незнакомца, сканируя, чтобы составить и скорректировать при необходимости собственный портрет. Просторная гостиная-студия с лаконичной кухонной зоной, почти пустая спальня, все белое, бежевое или серое, из свидетельств человеческой активности — только обувь в коридоре и разобранная постель. Приведи меня кто-нибудь в такую, я решил бы, что это недорогое, снятое на сутки жилье, в котором не хватает красного ковра, розового торшера и пары высоких бокалов. Я чувствовал себя увереннее и спокойнее, когда не оставлял следов, потому в шкафах и ящиках мог царить первозданный хаос, но поверхности оставались показательно чистыми. Возможно, Сэл привлек меня схожестью со шкафом в спальне или с комодом в гостиной — кто мог знать, что за хтонические монстры могли томиться у него внутри, под холеной, нарочито идеальной оболочкой? Эта прическа волос к волосу, тщательно выбритое лицо, туфли без единого пятнышка, выглаженные рубашки, сложный парфюм, всегда ухоженные ногти… Судя по четкой форме бровей, их он также не оставлял без внимания. Я боролся с соблазном строить предположения, что такая маниакальная ухоженность походила на попытку удержать под контролем хоть что-то, когда другие сферы в жизни неудержимо рассыпались. Возможно, проецировал на него собственный опыт. Разум и душа его не являлись сферой моих интересов и ответственности, по крайней мере, без личного приглашения. Напротив, его умение ставить четкие границы и прямо сообщать о своих желаниях вызывали уважение. Я хотел этого мужчину на девяносто девять процентов телесно и не собирался без спросу залезать ему в голову, как следователь к потенциальному клиенту, чья благонадежность сопрягалась с финансовыми рисками. Он метил в амплуа послушного пассивного партнера, презревшего любые риски в опрометчивом, на мой взгляд, желании подчиняться, отказавшись от элементарной предосторожности в виде стоп-слова. Не стоило исключать, что со своим мнимым профессиональным чутьем он элементарно не видел во мне того, кто способен перейти грань разумного. Считал себя достаточно проницательным, полагал, что видит людей насквозь, или даже рассчитывал, что косвенный подчиненный не станет злоупотреблять и вредить? Вскоре предстояло это выяснить. Перед сном я все же открыл заметки и попробовал набросать список из практик, воздействий и экспериментов, которые влекли в фантазиях или на видео, но казались неэтичными или чрезмерными в отношении реальных партнеров. Долго думал над первым пунктом в неожиданной прострации, даже обратился к соответствующим роликам для подсказки. Пощечины? Шлепки? Легкая порка без заметных следов? Эти сущие шалости были проделаны со многими. Как и контролируемая асфиксия для усиления ощущений, связывание, наручники, игры с температурой, секс-игрушки и прочее — все это давно ушло в мейнстрим и вряд ли удивило бы искушенного партнера, каким я посчитал Сэла после техничного минета в уборной. Отбросив телефон, я обратился к памяти, выискивая, о чем когда-либо фантазировал без сторонних подсказок и лимитов этики. Проблем с озвучиванием желаний и соблюдением чужих границ за мной не водилось, все прежние партнеры обоих полов также были уверенны в своих. Обычно меня привлекали люди, понимающие свою природу и взаимно уважающие договоренности. Но чего я не смел и втайне жаждал?.. Что искал в сети в постановке, но никогда не стал бы воплощать? Любые злоупотребления. То, что предлагал мой оригинальный Сальваторе. Обратиться к темному внутри и выплеснуть подавляемое. Залезать в обитель собственных задавленных порывов было немного страшно, однако новый партнер ставил передо мной непростую задачу: не только познакомиться ближе с моей тенью, но и с порога ее укротить, научиться контролировать, чтобы случайно не отправить его на больничную койку. «Быть безжалостным» — что это могло означать в его интерпретации? Не реагировать на сопротивление, мольбы и слезы? Не откликаться на призывы остановиться или прекратить? Вся культура, в которой я теперь жил, последовательно и упорно дрессировала тормозить от малейшего чужого дискомфорта, как бы ни хотелось продолжить. Список так и остался пустым, но одно сделалось ясным — я обязан был поставить ответное условие. Слово или, если подобное сбивает его настрой, хотя бы жест, любой сигнал, позволяющий уведомить, что что-то идет не так. Не теряя времени, я заговорил об этом в пятничный полдень на крыше, но ответ оказался неожиданным: — В таком случае мне незачем к тебе приезжать, — он снова отказывался смотреть на меня. — Объяснишь? Молчал он долго — не как если бы подбирал слова, но будто сомневался в своем решении и балансировал на грани отступления. Оттого я продолжил сам: — Я выскажу предположение. Скорректируй, если сверну не туда. Ты хочешь полной передачи контроля, но… — Нет, — он резко перебил меня. — Наличие стоп-слова накладывает на меня ответственность за происходящее. Я не хочу ответственности. — Значит, ты хочешь, чтобы я читал твой язык тела? И сам решал, когда… — Я хочу, чтобы ты не думал об этом. Не читай меня. — Это элементарная техника безопасности. — Техника безопасности — это твой здравый рассудок. Повторяю, не вреди моей трудоспособности и репутации, в остальном делай что хочешь. — Поясни твое понимание слова «ruthless», — я не собирался отступать, и он снова сердито замолчал. — Это о сопротивлении? О твоих негативных реакциях? Они не должны меня останавливать? — Это о том, в ком нет жалости. Кто не меняет свои намерения под ее влиянием. — Тебе может такое не понравиться. — Не играет роли. После обеда я все не мог перестать размышлять о нашем диалоге. Значило ли это, что его кинк — ничего не контролировать? Слишком много контроля в повседневной жизни? Он устал и измотан? Хочет отдохнуть и побыть пассивным предметом, который используют на свое усмотрение? Элен делилась, что коллеги из его команды жаловались на его излишнюю дотошность и внимание к несущественным мелочам, что это тормозило работу всего отдела, что стандарты его были значительно выше привычных и иногда казались неадекватными. Свидетельствовала ли такая информация, что он просто стремился отдохнуть от рамок и возложенной на его плечи ноши? «Не твое дело», — напоминал я себе, констатируя, что лучше, наверное, не спрашивать, какое он любит вино. После работы я все равно приобрел бутылку на свой вкус, самоиронично уговаривая себя не чувствовать неловкость перед взыскательным итальянцем с претензией на элитарность, судя по часам, заколкам для галстука или машине на стоянке. Будет смиренно пить пино-нуар за десять евро, раз изъявил желание подчиняться. Я и так шел ради него на серьезный компромисс. Ближе к назначенному часу я застелил свежий комплект белья и принял душ, смутно сознавая давно непривычную в мои тридцать один приятную нервозность. Он поднялся ко мне минута в минуту, все такой же лощеный, разве что в менее формальном наряде. Тонкий нюдовый кашемир наводил на вопрос, как ему не жарко в плюс тридцать, тут же подсказывая нетипичной бледностью запястий: на улицах он бывал только в моей компании на крыше, в другое время не проводил снаружи и нескольких минут, курсируя между своим жильем, офисом и автомобилем. Он явился с пустыми руками, будто специально пренебрег традицией своей культуры в стремлении обозначить, что не считает себя гостем, визит его — акт сугубо практический и обращения требует соответствующего. Я закрыл за ним дверь и остановил за плечи в центре коридора, с интересом разглядывая. — Ты придумал слово? — Если ты не можешь сделать все так, как я прошу, давай я просто отсосу тебе и уеду, — заморгал он часто, глядя напряженно на мои домашние штаны. — Не будем тратить время друг друга. Я приподнял его голову за подбородок, стараясь поймать убегающий взгляд, и улыбнулся примирительно в задумчивости. Так и быть, будь по-твоему, упрямая ящерка. Раз уж мне прямо и без оговорок позволили общаться с тобой как с вещью — красивой, дорогой и неодушевленной игрушкой… Что делают с новой игрушкой? Разворачивают упаковку, изучают, трогают, проверяют исправность, испытывают функционал. Ребенком я давно не был и не собирался ломать ценный предмет. — У тебя есть планы на утро? — Нет, — он медленно выдохнул, выпуская напряжение, затем уточнил: — До полудня. — Прекрасно, — я на пробу провел большим пальцем по его нижней губе. — Значит, можно будет развлекаться с тобой так долго, как я захочу? Стены ванной, отделанные похожими на голый бетон крупными плитами, послужили отличным фоном, не уводящим внимания от главного. Я отправил его в душ не из соображений гигиены, и без того уверенный, что он чист до скрипа и с большой вероятностью даже заранее разогрет и смазан. Хотелось смыть, физически и символично, ненужный наносной лоск. Стайлер для волос, гель или мусс? Терпкий хвойный парфюм, слишком доминантный для наших планов, отвлекающий от сути. Содрать скорее бант и этикетку, посмотреть, что мне вручили под изысканной оберткой. Есть ли в нем плаг? Если да, то какого диаметра? Или интимный пирсинг? Какая-нибудь маленькая бунтарская деталь, как би-франчик на лацкане. Сэл молчал, не поднимал головы и никак не реагировал на мои действия, снова отключившись. Позволил неторопливо его раздевать, осторожно поворачивать его голову, разглядывать вблизи. На мочках ушей остались почти незаметные следы от проколов, минимум по три с каждой стороны, крохотный шрам обнаружился и на крыле носа. Улики бурной молодости? Я сделал себе заметку приглядеться при случае к его уздечке. Фигура его оказалась не такой удручающей, как я ожидал. Мышечный корсет, конечно, не впечатлял, как и узкие плечи, и подростковая костлявость, но худоба не отталкивала — ребра и позвонки не проступали явно под кожей, свидетельствуя, что такое сложение для него естественно. В целом подтянутый, в правильном свете он даже сошел бы за тонкокостного легкоатлета или бегуна. Волос на теле, в особенности для брюнета, было на удивление мало. Коротко подстриженные в интимной зоне, в подмышечных впадинах они вовсе отсутствовали, а гладкая кожа на груди, животе и бедрах ощущалась неожиданно нежной. В руках у меня очутился организм, который если и эксплуатировали физически, то крайне щадяще — в отличие от моего собственного, принадлежавшего любителю на ровном месте отыскать приключения и получить на память очередной шрам или ссадину, от которой месяцами не проходили следы, обгореть или обветрить лицо до зудящего шелушения. Ступив в душевую зону обнаженным, Сэл весь сжался как от холода. Я подтолкнул его в угол, под широкий смеситель на потолке, включил теплую воду в режиме водопада и оставил на минуту, чтобы также раздеться. Мокрый, голый и обнимающий себя за плечи, с волосами, липнущими к вискам и скулам, вьющимися даже под непрерывными струями, он сделался трогательно уязвимым, заставляя любоваться им, пока я стягивал футболку, штаны и белье с демонстративной неторопливостью. Себя я не стеснялся. Хоть Элен и не верила в мои хобби, в зале я действительно всегда отдыхал разумом, получая удовольствие от интенсивной нагрузки. Посещал его без фанатизма и с произвольной регулярностью, воспринимал как место интеллектуальной безопасности, где можно на несколько часов тотально отключиться от внешнего мира и беспрерывных информационных потоков. Как хайкинг в дикой природе без связи и интернета, только в помещении с удобствами. Благодаря приятному бонусу в виде в меру подкачанной мускулатуры в сочетании с высоким ростом и приличным достоинством — щедрым подарком генетики, — сложностей в поисках партнеров я никогда не испытывал, даже несмотря на не всем импонирующую «улыбку маньяка». Того же нельзя было сказать о Сэле, не вписавшемся ни в один из известных мне стандартов мужской красоты. Деликатес на любителя, к какому следовало привыкнуть или дорасти до понимания его прелести, вроде устриц, лакричных сигарет, римминга или странного парфюма, пахнущего сгоревшим лесом и старым причалом. Нечто необычное, сперва отталкивающее, от чего потом бывает невозможно оторваться. Краткое облегчение охватило меня, когда упавшее на пол белье позволило члену наконец свободно распрямиться. У меня давно не случалось такой до болезненности скорой эрекции, будто целибат я хранил не меньше месяца, а не разрядился трижды минувшей ночью, фантазируя о жмущемся в угол существе передо мной. Осознание, что выдержки хватит максимум на пару минут, как и вчера — в первом раунде я никогда не слыл марафонцем, — привело к выводу, что для начала ему и вправду снова придется встать на колени. Его собственный орган по-прежнему оставался безразличен, как, впрочем, и лицо. Мысли его явно бродили где-то далеко, вне моего доступа. Эту манеру я посчитал полезным штрихом, ощутив тихое раздражение: продолжи он в том же духе, и от поднимающейся в груди злости станет гораздо легче применить на нем некоторый излишек силы и добиться живой реакции, ведь именно реакция и есть ни что иное, как главная ценность в малознакомом партнере. Я обсуждал это не раз с Алекси, когда мы только сблизились. Эмоциональная дискуссия привела нас к заключению, что случайный партнер может не попадать в типаж, быть не в лучшей форме, иметь множественные визуальные недостатки, прослыть обескураживающе недалеким или однозначно тупым, но в первую очередь реакции — искренние, бурные, откровенные — делали секс по-настоящему незабываемым. Сэл же предлагал мне манекен и затейливую мастурбацию посредством себя. Собирался раскрыться позже? Или желал, чтобы его раскрыли силой? Вытянули из ракушки уязвимую мякоть, выдавили сапогами, как сок из винограда, выбили воздух из легких, как сицилийская сеньора палкой выбивает пыль из старого ковра? Душевую зону ограждала только стеклянная стена, места за которой было вполне достаточно, чтобы выключить воду и шагнуть к нему вплотную, взять за горло и осторожно прижать к стене, ловя малейшие отклики на равнодушном лице. Он медленно опустил руки в разрешении — чего угодно — и резко вдохнул. Подвижная напряженная шея под ладонью и затравленный взгляд дарили ощущения необычайно сильные, но определить их характер мне было непросто. Рефлексии следовало предаваться позже, а пока — осторожная импровизация и щекочущие нервы, неспешные, немного рискованные шаги. Но прежде пускай пойдет навстречу и возьмет в рот, чтобы я элементарно сумел в продолжении вечера трезво соображать. Или приподнять его и насадить?.. Правой рукой я продолжал крепко держать его за шею, отчего дышал он чуть сипло и часто сглатывал. Касался губами его виска, втягивал приятный запах растаявшего геля с мокрых волос, впитывал всем телом его мелкую дрожь. Она стала заметнее, когда левой я с нажимом погладил его поясницу, притираясь к его животу своей эрекцией, провел вниз, разминая ягодицу и приспустив контроль над силой, затем скользнул в ложбинку между ними, чтобы оценить готовность, и стал осторожно массировать вход. Усмехнулся мысленно неуместному обозначению того, что задумывалось природой как выход… Но не для таких виктимных созданий, как эта трясущаяся ящерица. Он действительно заранее смазал себя и превосходно растянул, пальцы вошли в него легко, почти не встретив сопротивления, усиливая и без того мучительное возбуждение, граничащее с тянущим дискомфортом в основании члена. Воображение само подкидывало картины, как он изворачивался, заталкивая в себя три своих пальца за раз или подходящей формы предмет, или как ехал ко мне в скользком белье, щедро заправленный любрикантом. Опасался, что я нагну его прямо за дверью? Или жаждал этого? А теперь не возбужден, потому что не удержался и качественно отымел себя любимой игрушкой? Или это не первое его свидание сегодня, и податливая задница, ритмично сжимающая мои костяшки, уже приняла в себя несколько порций спермы? Идеальный момент, чтобы вспомнить о предохранении… Или нет, это испортило бы атмосферу, пусть лучше сосет, если это его конек. Сэлу явно нравилось, когда его силой опускают на колени. Берут волосы в кулак, водят головкой по лицу, нажимают на челюсть, чтобы открыл пошире, держат крепко за голову, фиксируя, чтобы не смел уходить от напора. Нравилось цепляться пальцами за бедра, нервно сглатывать и запрокидывать голову, помогать себе руками и отводить ствол выше, чтобы с изумительной нежностью ласкать губами мошонку, затем искать ими головку, прокладывая путь снизу, от основания к уздечке. Не выдержав, я прижал его затылком к стене, положив ладонь на лоб, и протолкнулся в теплый рот, не дав даже толком вдохнуть, но полминуты спустя опомнился, замедлился и отстранился, чтобы вернуть ему инициативу. Он старался будто бы показательно, втягивал меня с неожиданной силой, то вбирал глубоко, то концентрировался на конце, щекотал языком, подбирал угол, как профессионал, и все куда-то торопился… Или считывал мое нетерпение и подстраивался. Взгляд вниз — глаза прикрыты и затуманены, еще ниже — ни намека на телесный ответ. Проблемы со здоровьем? Сорок… два? Не такой уж великий возраст для подобных бед. Если так, стоит ли постараться завести его тем же или вручную? Или проявить деликатность и промолчать? Или ему на самом деле не нравится оральный секс в принимающей роли? Трезвой частью сознания я пообещал себе понаблюдать за динамикой. В одном я был ему неожиданно и искренне благодарен — никто прежде не давал мне такого абсолютного карт-бланша в приглашении выгулять свою тень, например, используя чью-то голову как силиконовую секс-игрушку для самоудовлетворения, что я бы никогда не стал практиковать с прежними партнерами. Наверняка существовали любители, и немало, в конце концов, в порно такие акты подстерегали в каждом первом видео, но специально я подобного не искал и не просил о чем-либо похожем ни одного из своих любовников. Кроме прочего, из праздной любознательности я имел возможность поставить полевой антропологический эксперимент и выяснить, насколько условно безграничная власть развратит меня самого. Вспомнив о замысле уложить его на стол и воспользоваться горлом, я почувствовал, что неумолимо приближаюсь к кульминации, представляя в деталях, каково это — ненадолго перекрыть воздух и понаблюдать, как тело вынудит его возбудиться от адреналина, затем дать продышаться и снова лишить кислорода — до тех пор, пока не начнет дергаться, как рыба на песке, против воли заливая спермой собственный живот… Но это позже. А пока можно было выскользнуть из натруженных губ и довести себя до пика вручную, чтобы кончить бурно, забрызгать утомленное, порозовевшее лицо, заполнить красный приоткрытый рот и наблюдать густые вязкие капли, стекающие по подбородку, смешиваясь с каплями воды. В этот раз он даже не заплакал, но впереди нас ждала целая ночь. Послушно и безропотно он продолжал сидеть на коленях, прижимаясь виском к моему бедру, пока я в благодарности массировал его голову, зарывшись пальцами в мокрые растрепанные кудри, и размышлял — если не вздернуть его за плечи, подняв на ноги, неужели он так и останется в этом положении до новой команды? Удивительно пассивный соигрок. Или он уже окончательно отключился, передав мне полный контроль над собой, выбор путей и средств, право писать сценарий и принимать любые решения? Всю надоевшую ответственность. Минут пятнадцать передышки я отвел нам перед вторым заходом. Подав ему полотенце, вытерся своим и направился в гостиную с целью налить обоим вина и заодно изучить содержимое одного из нижних ящиков комода. От предыдущей более-менее постоянной партнерши в наследство мне достался целый арсенал почти не использованных игрушек. Немного неэтично, но Сэл и не просил этичности, только безопасности для здоровья, а для этого существовали кондомы. Часть фаллоимитаторов имела в основаниях крепкие присоски для удобства, соблазняя идеей прикрепить их, например, к кафелю в ряд, протестировать на живом подопытном и попросить его составить рейтинг… Или к глянцевой поверхности обеденного стола. Из богатого разнообразия я выбрал два экземпляра, один нейтрального диаметра, достаточно длинный для необычных позиций, второй чуть шире и значительно длиннее, чтобы проверить вместительность выпрямленного горла, прежде чем нырять туда собственным органом. Сполоснул на всякий случай, прилепил первый в ладони от края, натянул презерватив и устроил рядом салфетки и несколько флаконов с разной густоты любрикантом. Ощутил, как кровь снова устремляется вниз бурным потоком от шальной мысли, что на выходных стану ужинать там же, где накануне истекал хлюпающей смазкой его маленький крепкий зад, напяленный на прозрачный, глянцевый, желеобразный силикон. Я улыбнулся Сэлу в одобрении, когда он настороженно вышел из ванной, и не подумав одеться — все так же молча, очевидно не настроенный на светские беседы. Необъяснимая робость его заводила не меньше наготы или сомнительных экспериментов. Скрывающие лоб мелкие колечки кудрей и яркий румянец придавали лицу вид посвежевший и молодой, и в сочетании с худобой, неуверенностью жестов и моей небольшой близорукостью легко было принять его за юношу лет двадцати. Но не вблизи — в четком фокусе передо мной по-прежнему стояла все та же нишевая диковинка, пахнущая почти рождественским сочетанием моего дешевого цитрусового геля для душа и дымных отголосков смытого парфюма. Достаточно легкая, чтобы подхватить под бедра и усадить к себе на талию, мазнуть обещающей улыбкой по еще темным, припухшим губам, а после шагнуть к добротному белому столу, примериться, направляя игрушку пальцами, и аккуратно насадить опытным нутром на обильно смазанный гибкий ствол — все-таки недостаточно мелкий, чтобы сходу принять его целиком. Наконец-то он изменился в лице — глаза распахнулись широко и стали наполняться долгожданной влагой, брови изогнулись над переносицей, рот приоткрылся в удивлении, искривившись на долю секунды и выпустив краткий испуганный возглас и несколько резких, коротких выдохов. Я с жадной внимательностью впился взглядом в его рассредоточенные глаза, задаваясь немым вопросом, проделывали ли с ним подобное раньше. Был ли кто-то другой, кто так же настойчиво приподнимал его, обняв ладонями за ягодицы и чуть растягивая их в стороны — безжалостно, все для капризной дивы, — чтобы в следующую секунду снова опустить или даже неизбежным нажатием помочь принять в себя непристойную игрушку еще глубже?.. Под тяжестью его веса она скоро стала входить почти до предела, и не сжимайся упругий материал — головка бы доставала ему до пупка. Я порадовался, что его собственный член уже не висит печально, хотя еще и не окреп до конца. Наши лица разделяла пара сантиметров, и я цепко следил за его мимикой, но с фоновым удивлением считывал только страх, вполне реальный и искренний. Он издал короткий, еле слышный, болезненный стон, когда я осторожно отпустил его, усадив на стол и тем вынуждая выгнуться от чрезмерно глубокого проникновения или непривычной длины, опереться руками позади себя и чуть приподнять бедра в попытке уйти от контакта. Мягко нажав на грудь, я уложил его лопатками на стол так, чтобы голова отчасти свесилась с противоположного края. Теперь он не мог опереться даже на локти и снова принудительно осваивал всю длину силиконового дилдо, до самой вжимающейся в ритмично сокращающийся сфинктер похожей на стеклянное желе внушительной мошонки. Сгибал колени, тщетно ища точку опоры, но очень скоро я отвлек его второй игрушкой — массивной, черной и тяжелой, длиной с его предплечье, туго обтянутой плотной резинкой. Обойдя стол, я тщательно смазал ее оральным любрикантом, кажется, с кисло-сладким запахом вишни, и вынужден был надавить от его нежелания размыкать челюсть — пальцами на желваки и широкой, скользкой головкой на губы, сминая их без всякой жалости. Как он и требовал. Смирившись с неудобствами, от безысходности он свесил ноги вниз и разве что немного ерзал, стараясь отодвинуться и не понимая как. Губы его вдруг сомкнулись плотнее на черной резине, а пальцы крепко ухватились за край стола — я не сдержал ухмылки, заметив, как опасливо он косится на мой снова вполне активный член, втягивает воздух через ноздри, глубоко и шумно, прекрасно представляя, что его ждет. Дав ему продышаться, я начал мягкими поступательными движениями покручивать дилдо, медленно продвигая его все глубже. Сэл не кашлял и даже старался помочь себе, вытянув язык, но глаза его не переставали слезиться, капли стекали по вискам и прятались в волосах. Когда головка преодолела условный изгиб и стала плавно погружаться в горло, я вынужденно закусил щеку, чтобы не позабыть, где я, с кем, почему и как вообще оказался в такой нетривиальной, жаркой фантазии. Захваченный зрелищем, я алчно следил за его шеей — точкой в пространстве, где сошелся свет, — усиливал давление, наслаждаясь тем, как огромный орган распирает ткани изнутри выпуклым буром, проходя все дальше. Продолжал упорствовать, пока тело на столе не задергалось, и только тогда отступил, не менее завороженный частыми, громкими всхлипами между судорожными глотками бесценного воздуха. Терпение, чтобы и дальше терзать его бездушными предметами, близилось к концу, и хватило его, только чтобы поменять местами игрушки. Встав между его бедер, я потянул его на себя, обнял за талию и приподнял, уловив жалобный, облегченный стон на грани слышимости. Он прижался ко мне, отчаянно ухватившись за шею, и только вздрогнул, обернувшись и осознав, что экзекуция еще не окончена. Движением красующегося бармена я вылил на покачивающуюся резиновую вершину побольше смазки, позволил себе краткую слабость погрузить в его растянутый зад сразу три пальца и добиться новой волны дрожи плавными нажатиями на простату, затем беспощадно опустил на оплетенный гипертрофированно выпуклыми венами черный член. Он дергался и сопротивлялся слишком неубедительно, если даже не лениво, чтобы принять слабые протесты всерьез: старался увести и приподнять бедра, упереться рукой в стол или мне в грудь, оттолкнуть и отползти, но довольно быстро сник, хотя в глазах сквозь не высыхающую пелену слез ясно проглядывала паника. Я поймал себя на бесстыдном предположении, что он вполне мог сознательно доводить себя до подобного состояния, понимая, насколько красив в такие моменты. Не удержавшись, я стал целовать его шею за ухом, вниз к кадыку, к ключицам и по плечу, в то же время неумолимо насаживая на близкое к пыточному орудие, надавливая ладонями на тазовые кости, опуская все ниже, чтобы в итоге снова уложить на стол, вернуться на прежнюю позицию и приставить к губам уже живую плоть, тяжелую и до лилового оттенка налитую. Бережно устроил руку под его шеей, чтобы случайно не повредить хрупкие позвонки, если не услежу за силой фрикций. Другой огладил ее под подбородком, снаружи вскоре почувствовав пальцами движение собственной головки, а внутри от нее и почти до основания — тугой жар чужого горла, ощутимо горячее любых прочих отверстий. Я приказывал себе сохранять молчание и не вздумать хвалить его или рассказывать прямо в процессе, как с ним хорошо, да и не был уверен, что он услышит. С другим партнером сделал бы это, не задумываясь, но Сэл словно нуждался в напряжении между нами, в адреналине и неизвестности. Оставив на его горле только большой палец и подушечкой прижимая кадык, я отстранился на несколько секунд, затем возобновил движения бедер с большей амплитудой, наклонился вперед, чтобы проникать еще глубже, заодно полюбоваться, как круто изогнутый, расширяющийся к основанию черный дилдо чудовищно распирает темный от прилившей крови анус… Но главное — как крупнеет и наполняется наконец его вялый до сих пор член — не до предельной твердости, но заметно активнее. Я снова отодвинул бедра, чтобы не увлечься сверх меры, едва толкаясь и тем призывая его снова начать сосать, сам же наклонился ниже и попробовал обхватить губами все еще спрятанную наполовину за нежной кожицей, небольшую головку, оценив размер его эрегированной экипировки как довольно впечатляющий для такой хилой конституции. Реакция последовала более чем необычная — тихий протестующий возглас, заглушенный старательно втянутыми щеками, и руки, упершиеся мне в живот с неожиданной силой. Заинтригованный, я отпустил его затылок, чтобы ухватить оба запястья, прижать их к столу и еще раз попробовать взять его в рот, отвлекая новым вторжением в горло. Мощный ритмичный приток крови между моих губ породил в груди настоящий триумф, как если бы я одолел его в сложной, хитроумной игре, о правилах которой не имел представления. Почувствовал языком, как оттягивается и отходит назад крайняя плоть, знаменуя мою маленькую промежуточную победу, и стал усердно ласкать языком чувствительный венчик, плотно прижимая уздечку к верхней губе. Никогда прежде эрекция партнера не давалась мне такими усилиями, оттого меня захватил внезапный азарт. От присоски черного дилдо до натянутых мышц сфинктера перед моим лицом оставалось каких-то десять сантиметров, и это означало, что две трети его заполняли нутро Сэла, тогда как предыдущий фаллоимитатор подрагивал в такт моим бедрам рядом, весь измазанный густым, еще не засохшим любрикантом… Я поймал себя на очередной дикой идее. Если нет лимитов, кто остановит? Что, если приноровиться и аккуратно затолкать в него обе игрушки разом? Или даже лучше, пересадить обратно на первую, подрастянуть пальцами и войти следом, устроив ему двойное удовольствие? Совместить или воплотить ее в этом же раунде не оставалось ни единого шанса: приспособившись к моему ритму, он применил бесчестный прием — начал сглатывать вокруг головки, чем подталкивал к краю мощнее, чем любая, самая дикая фантазия. Я содрогнулся в оргазме прежде, чем успел это осознать. Выпустил его изо рта, не сдержав громкого выдоха, уткнулся лбом в подвздошную кость, сосредоточенный на остром, интенсивном наслаждении, волнами непрерывной пульсации и мощных сокращений затмившего все прочие ощущения, сигналы и мысли. На несколько секунд в сознании воцарилась эйфорическая пустота… Затем я спохватился, заметив, как подергиваются плечи Сэла, приподнялся, отодвинулся и снова замер, завороженный необыкновенно горячей и бесконечно эстетичной картиной — как смешанная со слюной и смазкой сперма выплескивается из его рта несколькими мощными толчками, как магма из жерла вулкана или, скорее, пенная штормовая волна, угодившая в природный приливной бассейн. Белесые потоки залили почти все лицо — скулы, щеки, подбородок, брызги повисли даже на аккуратных бровях. Густая жидкость вязкой толстой нитью тянулась от бордовых губ даже до моего члена, покачивающегося над его лицом, исторгая последние капли. Я не мог оторваться от этого великолепия, но и не желал допустить, чтобы он опять поник, отобрав мой реванш. Стоило приблизиться к его бедрам, касаясь только дыханием, как он вдруг оттолкнул меня с видимым недовольством. Отступив и пообещав себе разобраться и взять свое позже, я осторожно поддержал его голову, помог приподняться и подхватил из коробки салфетку, чтобы предложить вытереть лицо. Со схлынувшим возбуждением идея затолкать в него разом несколько предметов утратила былую прелесть, потому новые эксперименты я решил отложить на ближайшее будущее. Выпрямился, тяжело дыша, обошел стол и прижал его к себе за талию, чтобы медленно и осторожно приподнять, помогая выпустить скользкую игрушку. Обессилевшим и измученным в моих руках он казался еще меньше и легче. Его член снова совершенно обмяк, слишком быстро для празднования победы, и я уже собрался было отнести его в спальню, однако он принялся высвобождаться из объятий с видом хмурым и даже несколько несчастным, потому я опустил его на пол. Подавил улыбку от того, как он глухо покашливал и с трудом держался на нетвердых ногах, сутулился нетипично для себя и с силой прижимал ладонь к низу живота в жесте упоительно беззащитном. Уворачиваясь упрямо от прикосновений, он неверным шагом направился в ванную, где стал неловкими, дезориентированными движениями пытаться надеть брюки — как есть, весь в любриканте, со следами спермы, слюны и слез на лице. Ненавязчиво проследовав за ним и остановившись в дверях, я подумал, что в этот момент ему бы подошла потекшая тушь и немного размазанной помады. — Ты куда-то собрался? — мои слова заставили его настороженно замереть. — Я с тобой еще не закончил. — На сегодня закончил, — голос его оставался нейтральным, что позволило предположить, что он по крайней мере не сердится. «На сегодня» — значит, не разочарован и допускает продолжение. Может быть, просто хочет поскорее домой, нуждается в каких-нибудь специальных гигиенических средствах или рецептурных медикаментах… Или просто брезгует чужой ванной. Следовало мягко поинтересоваться у него, как скоро мы встретимся вновь, не дав по этом повода и шанса для отказа. — Когда продолжим? — мой вопрос прозвучал почти утвердительно. — Через неделю, — застыв, он ответил не сразу. — То же время. В спешке собираясь, он как нельзя к месту позабыл — или специально оставил — на полу свои черные плавки. Я не обратил на них внимания, когда раздевал его, мысли были заняты иным, более насущным, но теперь мог неторопливо рассмотреть. Не обычные трусы, но широкая лента атласной резинки с пришитыми к ней узкими лоскутами тонкой до легкой прозрачности, гладкой ткани — они были приятными на ощупь и ничем не пахли. Я затруднялся объяснить себе, для чего мне понадобилось это выяснять на практике и почему я вообще не кинул их сразу в стирку или не положил в непрозрачный пакет, чтобы вернуть владельцу при встрече. Видимо, тень, которую играючи разбудил во мне Сальваторе, оказалась значительно эксцентричнее, чем он ожидал. Тем не менее, засыпал я с чувством всепоглощающего удовлетворения, не поддающегося никакой логике. Во втором часу ночи меня разбудил вспыхнувший экран телефона и короткое мигание. С трудом разлепив глаза, я прочитал до недоумения странное сообщение в скупой переписке со своим новым партнером, где прежде были только координаты и коды от дверей. Без предисловия и продолжения он прислал загадочную фразу — «Резиновый понтон через Темзу». Отложив телефон, я некоторое время размышлял в попытке дешифровки, даже подумал было, что он ошибся чатом, но на грани дремы меня вдруг осенило, что именно мог иметь в виду этот оригинально мыслящий тип. Вспомнил сленговое значение словосочетания «Лондонский мост», сопоставил его с нашими играми на столе и захохотал над его интерпретацией. А после, почти уснув, сам придумал шутку в его стиле и отправил ему не менее лаконичное «103,5», умножив позу «69» на полтора, с учетом черного соучастника. Субботним утром меня ждал лежащий на боку, плачущий от смеха одинокий смайлик.