Встреча судьбы

Поместье Аддамсов всегда было наполнено звуками: скрипом половиц, стонами привидений, звоном алхимической посуды в лаборатории Бабушки. Но сейчас для Уэнсдэй весь мир сузился до одного-единственного звука — слабого, неритмичного биения сердца Энид, которое транслировал старый медный аппарат, соединенный с пульсом девушки тонкими иглами. Энид перевели в одну из гостевых спален на втором этаже. Комната была обставлена в тяжелом викторианском стиле: огромная кровать с балдахином из черного бархата, на котором Энид смотрелась пугающе бледным пятном. Её раны были перевязаны бинтами, пропитанными составом из паучьего шелка и мха, а на тумбочке дымилась чаша с отваром, который должен был подавлять остатки яда аконита. Уэнсдэй не уходила из комнаты уже двенадцать часов. Она сидела в жестком кресле, выпрямив спину, и не выпускала ладонь Энид из своей руки. Когти Энид, обычно такие яркие и разноцветные, потускнели, краска местами облупилась после боя. — Ты выглядишь ужасно, Синклер, — тихо произнесла Уэнсдэй. Её голос, обычно лишенный интонаций, в пустой комнате звучал мягко, почти интимно. — Если бы ты увидела себя в зеркало, ты бы немедленно впала в истерику из-за секущихся кончиков волос и отсутствия макияжа. Так что будь добра, очнись и исправь это. Энид не ответила. Её веки даже не дрогнули. — Я никогда не говорила тебе этого, — продолжала Уэнсдэй, пристально глядя на неподвижное лицо «подруги», — но твой оптимизм был единственным раздражителем, который я научилась... переносить. Твой дурацкий блог, твои попытки подружиться со всеми животными, твоя навязчивая потребность во внимании... Всё это стало частью моего личного ада, к которому я привыкла. Без этого ад кажется слишком тихим. Слишком скучным. Она сжала холодные пальцы Энид чуть сильнее. — Ты спасла меня. Ты обратилась ради меня. Ради Дивины и Йоко. Это была самая безумная и... благородная глупость, которую я когда-либо видела. Мама говорит, что ты борешься. Так борись. Если ты сдашься сейчас, я найду способ оживить тебя только для того, чтобы убить за невыполнение приказа. В дверь тихо постучали. Вошла Мортиша, неся поднос с горьким шоколадом и тарелкой. — Уэнсдэй, дорогая, тебе нужно поесть, — мягко сказала она, подходя к дочери. — И твоим друзьям тоже. Они внизу, Гомес пытается развлечь их нашей коллекцией средневековых пыточных инструментов, но, боюсь, они слишком расстроены, чтобы оценить остроту железной девы. Уэнсдэй не обернулась. — Я не голодна, мама. — Твоя преданность похвальна, — Мортиша положила руку на плечо дочери. — Но ты нужна ей сильной. Идем. Йоко и Дивина нуждаются в тебе не меньше, чем Энид. С тяжелым вздохом Уэнсдэй поднялась. Она в последний раз посмотрела на Энид, поправила край одеяла и последовала за матерью. Внизу, в огромной столовой, освещенной лишь сотнями свечей в тяжелых канделябрах, царила странная атмосфера. Гомес Аддамс, в своем полосатом костюме, активно жестикулировал, рассказывая Йоко и Дивине историю о том, как их предок выжил после удара молнии в голову. Йоко, сменившая свои разбитые очки на запасные, сидела ссутулившись. Перед ней стоял бокал с густой темной жидкостью (семейный запас крови Аддамсов, добытой «этичным путем»). Дивина, всё еще с красными от слез глазами, ковыряла вилкой что-то, подозрительно напоминающее щупальца. — А, Уэнсдэй! Гроза моих сумерек! — воскликнул Гомес, вскакивая и целуя руку дочери. — Как наша храбрая волчица? — Без изменений, — коротко ответила Уэнсдэй, занимая свое место во главе стола. — Она выкарабкается, — уверенно заявил Гомес, сверкнув глазами. — В её жилах течет огонь! Я видел много битв, но то, как по вашим рассказам она бросилась на защиту своей стаи... Cara Mia, это было поэтично! Это было достойно лучших баллад! — Она не просто волчица, мистер Аддамс, — тихо сказала Йоко, поднимая взгляд. — Она... она сделала это раньше, чем должна была. Она нарушила свои законы и законы природы ради нас. — Природа — лишь рекомендации для тех, у кого нет воли, — заметила Мортиша, грациозно опускаясь в кресло. — Ваша подруга перешагнула грань. Теперь ей нужно время, чтобы её душа нашла дорогу обратно в тело. Дивина всхлипнула, и Мортиша протянула ей черный кружевной платок. — Не плачь, дитя. В этом доме слезы — это дань уважения, но Энид предпочла бы, чтобы ты была сильной. Расскажи мне, Дивина, как вы познакомились? Уэнсдэй никогда не баловала нас подробностями своей социальной жизни. Вечер прошел в странном, сюрреалистичном общении. Аддамсы, со своей любовью к смерти и мраку, оказались на удивление чуткими хозяевами. Гомес показывал Йоко фехтовальные приемы, пытаясь отвлечь её от мрачных мыслей, а Мортиша расспрашивала Дивину о сиренах, делясь секретами ухода за кожей с помощью ила из Мёртвого моря. В какой-то момент Уэнсдэй поймала себя на мысли, что присутствие подруг в её родовом гнезде не вызывает у неё привычного желания запереться в склепе. Это было... правильно. После ужина, когда гости разошлись по комнатам, Уэнсдэй снова вернулась к Энид. Ночь в поместье была тихой. Вещь сидел на краю кровати, преданно охраняя покой больной. Уэнсдэй снова села в кресло. Она достала свою виолончель, которую Ларч предусмотрительно принес из машины, и начала играть. Это не была её обычная агрессивная музыка. Мелодия была тягучей, печальной и невероятно красивой — колыбельная для той, кто застрял между мирами. — Спи, Энид, — шептала музыка. — Но не задерживайся там надолго. Внезапно пальцы Энид, лежащие поверх одеяла, едва заметно дернулись. Уэнсдэй замерла, смычок завис в воздухе. Она бросилась к кровати, вглядываясь в лицо девушки. — Энид? Но это была лишь кратковременная судорога. Энид всё еще была глубоко в коме. Однако на её бледной щеке на мгновение проступил слабый розовый отблеск, прежде чем снова исчезнуть. Уэнсдэй вздохнула и снова взяла руку подруги. Она знала, что впереди еще долгие дни ожидания. Но теперь она была уверена в одном: она не отпустит эту руку, пока Энид снова не раскрасит мир в свои невыносимо яркие цвета. Прошла неделя — семь бесконечных дней, застывших в густом, как смола, тумане ожидания. Поместье Аддамсов приняло Йоко и Дивину, словно старых друзей, хотя для обычного человека эта гостеприимность показалась бы кошмаром.  Йоко проводила часы в подземелье с Гомесом. Оказалось, что отец Уэнсдэй — непревзойденный мастер фехтования, и он с радостью обучал вампиршу тонкостям боя на тяжелых шпагах.  — В твоих выпадах не хватает ярости, юная леди! — восклицал Гомес, ловко уворачиваясь от удара. — Представь, что я — тот самый мерзавец, который посмел ранить твою подругу! Ну же! Кровь должна кипеть, даже если она холодная! Йоко рычала, её клыки невольно удлинялись, и она делала выпад за выпадом, вымещая свою беспомощность на манекенах и старинных доспехах. Дивина же нашла утешение в оранжерее Мортиши. Оказалось, что сирены обладают особым влиянием на растения, которые питаются плотью и эмоциями. Под её тихие, печальные песни «Клеопатра» — любимый африканский душитель Мортиши — росла с невероятной скоростью, ласково обвивая лозы вокруг запястий девушки. — У тебя дар, Дивина, — шептала Мортиша, подрезая сухие листья. — Ты чувствуешь боль этой земли. Это редкое качество среди тех, кто привык к соленой воде. Уэнсдэй же оставалась неизменной. Она почти не спала, проводя ночи у постели Энид, а дни — за изучением документов, которые Ларч и Вещь успели выхватить из кабинета Гроува перед тем, как здание было покинуто. Её печатная машинка стрекотала, как пулемет, систематизируя данные о сети её зоомагазина. На восьмой вечер все собрались на огромной кухне. Это было самое «уютное» место в доме, если считать уютным помещение с огромным камином, в котором можно было зажарить целого кабана, и связками сушеных летучих мышей под потолком. На столе были разложены карты и фотографии. — Это не просто группа фанатиков, — Уэнсдэй указала на снимок печати, найденной на одном из бланков. — Золотая клетка, увитая терновником. Символ организации «Чистая кровь». Они считают, что изгои — это ошибка природы, которую нужно либо истребить, либо использовать в качестве ресурса. Гроув был лишь региональным поставщиком. Его методы — это сеть распределительных центров. — И они похищают экзотических животных по всей стране, — добавила Йоко, сжимая кулаки. — В тех файлах, что ты расшифровала, упоминаются поставки в Европу и Азию. Мы наткнулись на верхушку айсберга. Гомес, точивший свой кортик, помрачнел. — Охотники на животных... контрабандисты. Гнусное занятие. Но это лишь прикрытие. Всё это для них прикрытие. Они ищут вас. Изгоев. Они отлавливают не животных, а изгоев.  Мой прадед как-то имел дело с подобными личностями в Трансильвании. Он закопал их так глубоко, что их крики до сих пор слышны по ночам, если прижать ухо к земле. — Нам нужно действовать методично, — Мортиша разливала по чашкам дымящийся настой. — Если мы просто встанем на охрану магазина, они затаятся. Нужно найти того, кто финансирует «Золотую клетку».  — В документах Гроува часто мелькает имя «Кукловод», — Уэнсдэй нахмурилась. — Никаких данных, только псевдоним. Но он явно был недоволен тем, что произошло в лесу. Для него Энид — это испорченный товар, который нужно либо вернуть, либо утилизировать.  При упоминании имени Энид в кухне повисла тяжелая тишина. Все невольно посмотрели на потолок, туда, где за несколькими слоями камня и дерева лежала та, ради которой они всё это затеяли. — Она поправится, Уэнсдэй, — мягко сказала Дивина. — Бабушка сказала, что жар спал. — Жар спал, но она не открывает глаза, — отрезала Уэнсдэй. — Она заперта внутри себя. И я начинаю думать, что... Внезапно Вещь, сидевший на краю стола, замер. Его пальцы нервно застучали по дереву:  «Тише. Слышите?» В доме, где каждый звук был привычен, этот был чужим. Сверху, со стороны лестницы, донеслось слабое, прерывистое шарканье. Как будто кто-то очень слабый пытался передвигать ноги, опираясь на стену. Скрипнула одна ступенька, затем другая. Уэнсдэй вскочила так резко, что стул с грохотом повалился на пол. Йоко и Дивина замерли, боясь вздохнуть. В проеме кухонной двери появилась тень. Сначала показалась рука — тонкая, бледная, вцепившаяся в дверной косяк. На ней висел рукав огромной, явно не по размеру, черной толстовки. Затем в свет свечей шагнула Энид. Она выглядела как призрак самой себя. Её некогда пышные волосы висели спутанными прядями, лицо было мертвенно-бледным, а под глазами залегли глубокие тени. Но самым страшным были её глаза — они казались огромными на исхудавшем лице, и в них не было привычного блеска. Только бесконечная, тупая боль и дезориентация. — Энид! — крик Йоко сорвался на шепот. Энид пошатнулась, её колени подогнулись, и она начала оседать на пол. Уэнсдэй оказалась рядом в мгновение ока, подхватив её под руки. Она была пугающе легкой, почти невесомой. — Что ты творишь, идиотка... — выдохнула Уэнсдэй, прижимая её к себе. — Тебе нельзя вставать. Энид медленно подняла голову. Её взгляд долго блуждал по кухне, останавливаясь на Гомесе, Мортише, Йоко, Дивине, пока наконец не сфокусировался на Уэнсдэй. Её губы, сухие и потрескавшиеся, задрожали. — Уэнс... — голос был едва слышным, надтреснутым. — Уэнсдэй... Мне... мне приснился такой странный сон. — Это был не сон, Энид, — тихо ответила Уэнсдэй, помогая ей сесть на стул, который тут же подставил Ларч, появившийся из тени. Энид посмотрела на свои руки. На запястьях виднелись страшные багровые следы от цепей и шрамы от серебряных пуль. Она медленно перевела взгляд на свои когти. Они вышли — неровные, зазубренные, какого-то странного, стального оттенка вместо привычных радужных цветов. — Я... я сделала это? — прошептала она, и в её глазах начали скапливаться слезы. — Я действительно превратилась? — Ты была великолепна, — Йоко подошла и осторожно взяла подругу её за вторую руку. — Ты спасла нас всех, волчица. Энид вдруг вздрогнула и прижала руки к груди. — Я чувствую... я чувствую их всех. Вас. Ваши сердца. Громко. Слишком громко. — Это чувства оборотня, дитя, — Мортиша подошла ближе и протянула ей чашу с теплым бульоном. — Твоя первая трансформация была экстремальной. Твои чувства обострены до предела. Пей. Тебе нужны силы. Энид сделала глоток, её руки дрожали. Она всё еще не сводила глаз с Уэнсдэй, которая не отходила от неё ни на шаг. — Уэнсдэй... твои глаза. Ты... ты плакала? В кухне воцарилась гробовая тишина. Гомес кашлянул, изучая потолок. Йоко и Дивина переглянулись. Уэнсдэй застыла, её лицо снова превратилось в непроницаемую маску. — У тебя галлюцинации, вызванные потерей крови и аконитом, — холодно ответила Уэнсдэй. — У Аддамсов не текут слезы. Это просто... лишняя влага в глазных яблоках. Энид слабо, почти незаметно улыбнулась. Это была тень её прежней улыбки, но в ней промелькнуло что-то новое — глубокая, спокойная уверенность. — Врешь. Я чувствую твой запах. Ты пахнешь дождем... и страхом. За меня. Она протянула руку и коснулась щеки Уэнсдэй. Та вздрогнула, но не отстранилась.  — Больше не бойся, — прошептала Энид. — Я вернулась. Но радость была недолгой. В ту же секунду Энид резко выпрямилась, её зрачки сузились в вертикальные щели. Она посмотрела на окно, за которым бушевала ночная гроза. — Они идут, — сказала она, и её голос вдруг обрел пугающую глубину, в нем послышалось низкое рычание. — Кто «они», Энид? — спросил Гомес, мгновенно становясь серьезным и хватаясь за шпагу. — Охотники. Я чувствую их запах... порох и серебро. Они совсем близко. Они нашли дом. В этот момент где-то далеко, у главных ворот поместья, раздался грохот взрыва. Система безопасности Аддамсов сработала: завыли сирены, а Вещь в ужасе запрыгнул на плечо Уэнсдэй. — Ну что ж, — Уэнсдэй достала из-под полы платья два длинных боевых ножа, её глаза сверкнули холодным, смертоносным огнем. — Похоже, «Чистая кровь» решила сама доставить нам ответы на дом. Мама, папа, надеюсь, вы не против небольшого беспорядка в холле? — О, дорогая, — Мортиша достала из вазы садовые ножницы, которые больше напоминали орудие казни. — Я как раз думала, что в этом доме давно не было свежей крови. Энид попыталась встать, её глаза горели диким, первобытным желтым светом. Несмотря на слабость, её тело напряглось, готовое к броску. — В этот раз... я буду впереди, — прорычала она. — Только попробуй упасть в обморок, Синклер, и я лично тебя пристрелю, — бросила Уэнсдэй, но в её голосе слышалась неприкрытая гордость. Охота началась. Но теперь охотниками были Аддамсы и их стая.