Мёд в сотах

      Планета Гестина, Мелитинская зона расселения, район города Пеша, родовое поместье Абье, 2515 г.

      Тьерри возвращался домой в приподнятом настроении. Вчера он сдал очень сложный экзамен по межпланетному праву и мечтал с кем-нибудь поделиться этим своим очередным достижением. Знал, конечно, наперёд, что мать особого интереса не проявит и, скупо похвалив, начнёт дотошно расспрашивать об Анри, но всё равно не терпелось хотя бы просто похвастаться вслух. Сегодня душа его просила к себе повышенного внимания.       А вдруг та девушка — Нида — всё ещё в поместье?       Сомнительно, конечно, чтоб она могла задержаться, учитывая не самый простой характер матери, но всё же так хотелось надеяться...       В их первую встречу неделю назад Тьерри показалось, что она проявила к нему интерес. А он сам... Он сам все эти дни о ней только и думал. Едва сумел сосредоточиться на учёбе.       Нида виделась ему невероятно красивой и интересной. Эта её улыбка, таящая в себе что-то почти колдовское, этот тёплый и одновременно игривый взгляд...       Ох, Лозы Небесные! Тьерри безумно хотел с ней подружиться, да только вот, видно, придётся разыскивать. Стефанида Зервас из Пеша — это всё, что он успел узнать о ней. А впрочем, этого было вполне достаточно, тем более что Тьерри уже начал заводить кое-какие полезные связи. С одной стороны, нехорошо это — разыскивать девушку, если неизвестно, хотела бы она того или нет, но с другой, Тьерри всё же считал себя обязанным попробовать. Просто найти и предложить общение. Вдруг согласится?       — Добрый день, господин Абье! — окликнули его, заставив едва заметно вздрогнуть от неожиданности.       Ну кому ещё, сожри его восковая моль, приспичило так не вовремя появиться?!       — Добрый, — Тьерри не смог сдержать прохладцу в голосе.       Остановившись, он стал нетерпеливо, с видимой неохотой дожидаться, когда к нему подойдёт заговориаший с ним человек.       Это был Жан-Люк — новый старший пасечник самого ближнего — и самого крупного — из хозяйств. Тот пару лет назад сменил покойного старика Алексиса, который когда-то столь охотно рассказывал маленькому Тьерри о пчёлах и пчеловодстве...       — Медок свежий, господин Абье! — добродушно проговорил пасечник и протянул Тьерри широкую стеклянную ёмкость с ручкой, вроде бидона, откуда, привлекая пчёл, божественно пахло свежайшим мёдом. Благо Тьерри пчёлы почти никогда не жалили, и потому он их совсем не боялся.       — Спасибо, — поблагодарил он чуть оттаявшим голосом и собрался было пойти дальше, да Жан-Люк, видимо, имел на этот счёт своё мнение...       — На здоровье, господин Абье, на здоровье, — покивал он, улыбаясь в небольшие рыжеватые усы. — А что с той тяжбой насчёт спорной пасеки? Ваш адвокат поставил на место этого наглеца Дюбуа?       Тьерри, до того рассеянно любовавшийся янтарными бликами медовых сот в стеклянной банке, медленно, нехотя повернул голову к пасечнику и пристально посмотрел на него.       «Да какое б тебе до этого дело?!» — сказал работнику его раздражённый взгляд, однако язык выдал совсем другое:       — Поставил.       После смерти отца десять лет назад все дела поместья и пасек легли на мать, но как только Тьерри стукнуло восемнадцать, обязанности главы семьи автоматически перешли к нему. Он понимал, что должен всем этим заниматься — и занимался, но до смерти не любил, чтоб ему об этом лишний раз напоминали. Особенно в такие моменты, когда хотелось думать совершенно о другом.       Однако Жан-Люк, кажется, не внял немым — пока ещё немым! — намёками, и продолжил в том же духе:       — А управляющий этот... Дидье. Не сочтите, что лезу не в своё дело и считаю не свои деньги, но, как по мне, господин Абье, вы зря ему платите. Он тут бывает хорошо если раз в полгода, в пчеловодстве ни черта не смыслит, в логистике тоже. Эдак мы и без его светлости всё делать можем, сами справимся! У нас давно всё отлажено.       — Учту, — выдавил по-прежнему слегка раздражённый Тьерри и, пока болтливый пасечник не заговорил вновь, поспешил пойти дальше по дороге. Поместье было совсем уже близко.

***

      — Bonjour, maman! — сказал он, входя в гостиную родного дома.       Древний «мёртвый» язык далёких предков с Колыбели мало кто знал, да и то лишь в объёме десятка-другого самых расхожих фраз, но в высшем свете Гестины, даже в отстранённом от власти мелитинском, считалось хорошим тоном помнить хотя бы их. Да и звучал он, надо сказать, красиво.       — Bonjour, chéri, — сдержанно улыбнулась мать.       Она сидела в кресле перед небольшим журнальным столиком из красиво переплетённых между собой, затвердевших на воздухе тресов, и, когда вошёл Тьерри, выпрямилась, протянув для поцелуя руку. Сын торопливо подошёл и, склонившись, припал губами к тыльной стороне её ухоженной изящной ладони.       — У тебя новая вышивка? — обратил Тьерри внимание на заправленный в пяльцы кусок холста.       Поприветствовав мать и поставив банку с мёдом на край столика, он сел в кресло напротив, а Сандрин, оживившись, принялась рассказывать о своём приобретении.       — О, да, сынок, только вчера привезли. Это Мать Гестина Мелитинская! — Женщина с гордостью указала на картинку с изображением предполагаемой готовой вышивки, где прекрасная гестинская богиня мягко улыбалась и будто угощала всех желающих вином и мёдом в сотах...       — Надо же... — искренне подивился Тьерри. — А мне как раз Жан-Люк свежий мёд для тебя передал.       — Мило! — снисходительно улыбаясь Сандрин, но тут же продолжила щебетать о своём. — А я, ты знаешь, в последнее время так прониклась мыслью, что Мелитина — это не так уж и плохо, как считала твоя бабушка Валери. Да, здесь, пожалуй, скучновато, нет тех светских мероприятий, как в Фаланжине, и всего прочего, но теперь это наш дом, и мы должны любить его. Должны благодарить Мать Гестину за то, что милостива к нам. Вот я и решила почтить её этой вышивкой. Мать Гестина обязательно поможет нам, я уверена!       Госпожа Сандрин поднесла к губам кончик своего изысканного шейного платка, украшенного самоцветным бисером.       — Обязательно поможет, мама, — тепло и кротко, как мог только в присутствии женщины, заверил Тьерри, попутно размышляя, не сейчас ли самый подходящий момент для того, чтобы спросить о Ниде, но мать в тот же миг заговорила вновь:       — С её божественной помощью и покровительством ты обязан вернуть нам наше законное положение в обществе, Тьерри, помни об этом! — слова матери прозвучали, пожалуй, излишне торжественно для гостиной в уединённом доме богатых провинциалов, но сын до глубины души проникся их смыслом.       — Да, мама, я помню. И сделаю всё. Обещаю! — кивнул он.       — Я очень на это надеюсь. Кстати, как твои успехи в учёбе? — резко перешла Сандрин к более будничным тону и теме.       — Хорошо, — с охотой отозвался Тьерри, радостный, что мать сама поинтересовалась его достижениями. — По межпланетному праву высший балл!       — Превосходно, сынок! — похвалила она. — Не подведи и дальше... А что же наш Анри? — после паузы спросила она со вздохом. — Почему он снова не с тобой? Скажи честно, к нему придираются по мелочам из-за того, что он мелитинец? Поэтому уже в третий раз не отпускают домой?       Этого момента Тьерри, безусловно, ожидал, но всё равно весь внутренне напрягся, так и не придумав толком, что сказать в ответ.       Анри в свои пятнадцать лет был той ещё занозой в самом неподходящем месте... Как и Тьерри больше года назад, он учился в престижной столичной школе-пансионате, потому что здесь, под Мелитиной, заведений должного уровня не нашлось. Но в отличие от старшего брата, младший лишь попусту протирал штаны за немалые семейные деньги, без конца получал нагоняи от учителей и руководства школы, в наказание оставался в стенах пансионата на выходные, а на днях...       На днях сказал такое, от чего Тьерри до сих пор брала оторопь. Брат и раньше не слушал его, пропуская мимо ушей все увещевания и «железные» доказательства. Они, выросшие вместе, отчего-то никогда не понимали друг друга. И вот недавно на вопрос Тьерри о том, что неужели ему, Анри, не хочется вернуться в родное поместье и увидеть мать, неужто так тяжело ради этого немного постараться, тот взял и ответил:       «Да пошло оно всё к херам! И поместье твоё гребённое, и мать! Достали!»       Тьерри тогда остолбенел и несколько секунд стоял, поражённо глядя на брата-подростка.       «Чего?» — выдавил он наконец и вплотную подошёл к Анри.       Сопляк в тот момент знатно струхнул (должно быть, взгляд старшего брата действительно был страшен), а поражённый Тьерри если чего и хотел, то разве что отыскать у того в глазах... Что? Да хоть что-нибудь, из чего можно было бы сделать обнадёживающие выводы: дурак вспылил, дурак раскаивается, дурак не понимает, о чём говорит...       Последнее он тогда и высказал вслух:       «Ты просто дурак и сам не знаешь, что несёшь, — прошипел он, схватив братца за грудки. — Но если я ещё хоть раз услышу от тебя такие слова про мать, я тебя прибью, понял?!»       Конечно, угроза была скорее метафорической — на Гестине даже просто «дать в морду» было совершенно неприемлемым, но, кажется, слова Тьерри тогда на Анри всё же подействовали: он умолк и больше не отсвечивал. Однако для старшего брата неприятная ситуация так и осталась застрявшей в сердце иглой. Анри, за которого он был в ответе, которого должен был вопреки всему воспитывать и направлять, в тот миг как будто бы перестал существовать для него. Он не знал, просто не знал, о чём можно говорить с человеком, который так оскорбил родную мать, родной дом и даже не пожалел об этом. И тем более гадким показался он Тьерри оттого, что мама всегда так любила его...       Но ей-то что теперь ответить?       Тьерри почувствовал себя загнанным в угол.       — Нет, мам, не придираются, — стараясь сохранить невозмутимый вид, проговорил он. — Но ты же знаешь, какой у нас Анри... Выполнять задания не любит, зато любит попререкаться, выкинуть чего-нибудь... Но я с ним поговорил уже, он пообещал, что исправится. Постарается, чтоб его отпустили в ближайшее время.       — Ох... Дай-то Мать Гестина! — выдохнула Сандрин и снова взялась за вышивку. — Я так переживаю за него, так скучаю...       Тьерри захотелось обнять маму и заверить, что он, её старший сын, всегда с ней, на её стороне и во всём поддержит, да успел уже понять, что, увы, не служит и никогда не служил ей успокоением. Он и все его успехи для матери скорее данность, чем настоящая отрада. Сколько он в прошлом ни пытался утешать её, она принимала это с вежливой прохладцей, не более. Анри был пусть и непутёвым, но исключительно любимым сыном, Тьерри — просто сыном, на которого возлагались большие надежды, да и вообще, всё возлагалось.       — Всё наладится, мама, я уверен, — проронил он, чувствуя себя одновременно и виноватым, и несправедливо обиженным, но, чтоб не заостряться на этом, тут же заговорил о другом: — Кхм... А я вот что хотел у тебя спросить... Ты не будешь против, если я сменю управляющего? Понимаю, что Дидье — племянник покойной Шанталь, но... Мне не нравится, как он ведёт дела, а мне с моей учёбой и дальнейшей карьерой просто некогда будет заниматься исправлением его ошибок. Я должен быть уверен в том, что пасеками управляет надёжный и толковый человек.       О том, что сказал ему полчаса назад старший пасечник, Тьерри и сам знал — пришёл к такому выводу, когда окунулся в омут взрослых проблем и обязанностей. Но что скажет мать? Согласится или сочтёт, что память о старой домработнице важнее делового подхода? Если откажется увольнять лентяя и пройдоху, то — ничего не поделать — придётся продолжать платить тому огромные деньги, а заодно выполнять львиную долю его задач и разгребать последствия непрофессионализма и разгильдяйства...       — Чем тебе не угодил Дидье? — вскинулась мать, неохотно оторвавшись от разноцветных стежков на куске тканой сеточки. — По-моему, он вполне справляется со своей работой, а милая Шанталь — пусть упокоит Мать Гестина её добрую душу! — достойна того, чтоб мы и дальше помогали её единственному племяннику. Нет, я категорически против, Тьерри. Как хочешь, но Дидье должен остаться на своём месте. И точка!       Категоричный тон матери заставил Тьерри сжаться и начать перестраивать свой и без того плотный график в сторону ещё большего уплотнения. И что б уж до конца узнать всё, что предписано судьбой на сегодня, спросил:       — Кстати, мам, а что с домработницей? Ты оставила ту девушку... Ниду? Или наняла другую?       Настал момент истины.       Тьерри внутренне замер, хоть и старался ничем не показать свою заинтересованность. Мало ли...       — Ох, Лозы Небесные! Сынок, не говори мне об этой неумёхе! Вчера она едва не разбила любимую вазу бабушки Валери, которую та привезла ещё из Фаланжины, как единственное, что напоминало ей о прежней жизни. А сегодня... — Сандрин поморщилась. — Сегодня она заварила совершенно отвратительный травяной чай. Не понимаю, кто её учил, кто воспитывал... И если б не то, как я устала за последние годы держать всё в своих руках, то уже отправила бы её восвояси. Лучше потерплю её криворукость, чем снова начнутся эти утомительные поиски.       — Да, мама, отдыхай, — улыбнулся Тьерри, счастливый от того, что столь неожиданно получил хорошую новость. — Я тоже пойду немного отдохну с дороги.       Ещё раз поцеловав матери руку, он захватил с собой банку с сотами и осторожно пошёл в сторону кухни.