Небылицы в жмурпакете

— Ты псих, — авторитетно шелестит Разумовский. Довольно смелое заявление для человека в смирительной рубашке, по мнению Игоря. Он скрипит зубами и выволакивает этот рыжий шаткий мешок картошки из лодки — Разумовский если бы и хотел, мог бы сопротивляться только ногами, потому что развязать ему руки Игорь то ли не догадался, то ли не успел, то ли в рот ебал. — Шагай, — скупо бросает Игорь, подталкивая его вперед от берега. Разумовский идет плохо — еще хуже, чем вообще держится на ногах, постоянно спотыкается и норовит клюнуть землю, лишенный возможности даже взмахнуть руками для равновесия, поэтому Игорю приходится то и дело ловить его за плечо. Радости это не добавляет. Дорога от берега до проселочной дороги, где Игорь бросил подогнанный Игнатом внедорожник, занимает неприятных семь минут — Игорь позволяет себе немного выдохнуть только тогда, когда открытая местность остается за спиной и начинается перелесок. Не такая уж и паранойя для человека, выкравшего из самой охраняемой психушки самого опасного преступника в этом городе. Игорь жмет на брелок — коротко пищит сигнализация — и дергает дверь багажника вверх. — Лезь, — сухо командует он. — Иго… — Давай, — обрывает Игорь, хватая его за плечо и заталкивая внутрь. В багажнике этого танка можно пони перевозить или расквартировать целый полицейский участок, ничего, мажор перетопчется. Сажать его рядом с собой на пассажирское, чтобы он выкинул какую-нибудь дичь, пока Игорь за рулем, или еще хуже — сзади, пока Игорь его не видит — так себе идея. Разумовский даже в смирительной рубашке может исхитриться устроить катастрофу, а копать себе могилу не значилось в планах на день. Могил в жизни Игоря в этом месяце было довольно, спасибо. Разумовский нелепо рушится внутрь, как неваляшка со сломанным механизмом, и Игорю приходится подхватить его ноги и впихнуть в машину. Грязные босые ноги с царапинами. Кажется, блаженный напоролся на ветку, пока Игорь волок его через лес. Если сегодня хороший день — Разумовский помрет от столбняка, а Игорь чисто за компанию. Он ведь в последнее время такой компанейский — душа коллектива, вон с пацанами даже пиво научился в баре пить после работы. — Игорь… Игорь обрывает его звуком мягкой хлопнувшей двери. Последнее, что он видит — затравленный взгляд одинокого глаза. Второй у Разумовского заклеен белой медицинской заплаткой с пластырями — как будто паук-альбинос захватил пол-лица. Это что, тот же, что и тогда? Игорь плохо помнит события последних двух недель, но, кажется, да — он отделал Разумовского так, что левый глаз у него заплыл капитально. Возможно, медикам пришлось… что? Удалить его? Если бы в Игоре было еще хоть на одну десятую молекулы пространства, свободного от вины, он бы почувствовал укол совести, но в него уже тупо не лезет. Вина у Игоря из глаз вот-вот хлынет, а ему нельзя — на дорогу смотреть будет неудобно. Отбросив порыв пнуть колесо как недостойный, Игорь обходит джип, садится за руль и резво дает по газам — машина сыто взрыкивает, едва не чиркнув брюхом по обочине, и выкатывается на шоссе.

***

Дом, куда они приезжают под белые сумерки, меньше всего похож на схрон, как обозвал его Игнат. Впрочем, Игорь сам так сформулировал — дай мне, где схорониться и на чем добраться. Не то чтобы Игорь сильно размышлял над тем, как выглядят бандитские логова и схроны, но даже если бы он всерьез вознамерился, то точно бы не смог представить в них ржавые ворота из сетки рабицы на колесах от детского велосипеда. Заросшая дорожка к дому и угадывающаяся сквозь сорняки клумба — ее Игорь опознал по желтому пластиковому заборчику-оградке. Разноцветный зонт от солнца и два валяющихся белых стула — как из дешевой кафешки на набережной. Ключи Игорь находит в кормушке для птиц на дереве, которое ему обрисовали яблоней — Игорь, для которого все, что не береза и не ёлка, то автоматически дуб, записывает себя в бакалавры дендрологии. Внутри дом тоже какой-то странный и неоднородный, но прямо сейчас у Игоря нет сил разбираться. Хочется отключиться по-барски, вот бы часа на четыре, а то и пять. — Тебе надо чё? — интересуется Игорь у Разумовского. Тот сидит на табуретке на кухне, куда Игорь посадил его десять минут назад, и молчит в одну точку. — Эй, — Игорь бьет ботинком по ножке табуретки, привлекая внимание. — Говори сейчас или терпи до утра тогда. Разумовский еле заметно кивает — хотя, возможно, у него просто эта нервная расхлябанность, разболтанные мышцы шеи, как у стариков и пациентов. — Провожу, — то ли угрожает, то ли ставит перед фактом Игорь, и Разумовский как-то неуверенно поднимается с места. Игорь перехватывает удобнее подушки, тонкое одеяло и пыльный плед, найденные на кровати в одной из комнат. — Иди вперед, — он дергает подбородком на выход из кухни, но уже у двери понимает, что Разумовский сейчас как робот-пылесос эконом-класса — беспомощен перед любыми препятствиями. Игорь открывает ему дверь, слепо шарит по стене в коридоре, нащупывает выключатель и щелкает кнопкой — вхолостую. Света в доме, по видимости, нет. Кое-как добравшись в темноте до…кажется, предбанника, аккуратно преодолев две короткие лестницы в пару ступеней, Игорь бросает подушки и одеяла на пол и распахивает дверь в туалет. — Повернись, — произносит Игорь, но снова будто по выключателю шлепает бесполезно — ноль реакции. Разумовский не то чтобы упрямится — просто словно не слышит, и приходится развернуть его за плечи к себе лицом и на ощупь повозиться с ремешком и застежками на груди. Закончив с фокусом высвобождения, Игорь снова разворачивает его и подталкивает к открытой двери. Можно было бы бросить что-нибудь киношное и тупое — типа «Только без глупостей, парень», но Игорю такие фразы всегда казались верхом дебилизма. Разумеется, главный злодей ведь такой послушный — раз велели без глупостей, то блин, придется отказаться от коварного блестящего плана. Пока псих возится в туалете, Игорь открывает соседнюю дверь в душевую, в которой царит на удивление приятный запах — своеобразный, высохшей деревянной сырости. Он кидает на пол подушку и плед, устало трет глаза и стягивает куртку. Раздается шум сливающейся воды — странно, значит, насос работает, а электричества нет? — и через полминуты показывается Разумовский. — Заселяйся, — велит Игорь, выходя из душевой и приглашающим широким жестом радушного хозяина указывая ему внутрь, мысленно готовясь силой запихивать туда взбесившегося миллиардера, который, конечно, много чего за последнее время схавал, но ночевать на полу в ванной точно не собирается. Но Разумовский заходит внутрь, как двоечник в кабинет директора — покорно и привычно, не выражая никаких эмоций. Никто не бывает настолько послушным, если послушание, конечно, не вколачивалось в голову физическими методами. Игорь быстро сглатывает несколько раз, как приступ тошноты давит. Вина вызывает изжогу, по возможности — не испытывайте ее. — Руки, — командует Игорь. Разумовский скрещивает их на груди, и Игорь быстро пеленает его в исходное состояние, ловко справляясь с застежками. — Ложись, — кивает на импровизированное лежбище. Разумовский зависает на секунду, добредает до стены, прижимается к ней затылком и медленно сползает вниз — без театрального драматизма и надрывной эффектности, так реально проще всего опуститься на пол, если у тебя нет рук. Опустившись на корточки, он нелепо заваливается на бок, укладывая голову на подушку. Тряпичная кукла с выбитым глазом. Игорь зачем-то накрывает его пледом и выходит из душевой, плотно закрыв за собой упрямую дверь — от пара она немного рассохлась, приходится приподнять и приложить усилия, чтобы захлопнуть до конца. Это хорошо: Разумовскому придется повозиться, если он надумает бежать. Сам Игорь на пол складывается, как подстреленный — единым слитным движением, и вытягивается прямо под дверью, как преданный пес. Игорь предусмотрел все: душевая — единственное в этом доме место без окон, которое еще и не запирается изнутри. А если псих реально задумает свалить, ему придется буквально въехать дверью Игорю в бок, а сделать это, не разбудив его, нереально. Уложив под голову растянутую подушку, из которой кое-где торчат колючие перья, Игорь вытягивается на спине и тут же закрывает глаза. Последнее, о чем он умудряется подумать — проклятая смирительная рубашка. Пиздец иронично: в первый раз Игорь встретил Разумовского в футболке с дурацкой надписью «Busy fighting dragons». Много он знал, конечно, о сражениях с драконами тогда. Пока Игорь как ужаленный носился по городу, разыскивая Чумного доктора, сумасшедший гений боролся со своими демонами-драконами. Разумовский променял дизайнерскую трендовую футболку на вечную классику карательной психиатрии. Игорь променял всех и всё на призрачный шанс исправить хоть что-то. Жизнь, сука, самый затейливый модельер — пижону из Голландии и не снилось.

***

Утром психа в душевой нет. Игорь распахивает дверь и тупо пялится на подушку на полу — вот же фокус с исчезновением, Гарри Гудини и побег из молочного бидона. Думай, думай. Игорь обводит взглядом стены и зачем-то потолок, словно Разумовский мог пройти сквозь них и оставить дыру по контуру себя, как в мультиках — но ничего такого нет. Сквозь дверной проём из предбанника льется утренний свет, и Игорь цепляет взглядом детали, которые не видел вчера в темноте. Разношерстные пестрые полотенца на крючках, полка с шампунями. Две розетки. Игорь косится на них с подозрением — в конце концов, это единственные, пусть и номинальные, отверстия во всем помещении, и когда ты отбросил все версии, последняя оставшаяся, даже самая невероятная, и есть ответ. Дело раскрыто — псих просочился сквозь в дырку в розетке. Игорь заходит внутрь и оглядывается почти комично, пока глаз не цепляется за душевую кабину с матовыми купейными стеклами. Игорь разводит их в разные стороны, как театральные кулисы — и не сдерживает короткого выдоха. Разумовский сидит на полу кабинки, укрывшись с головой одеялом и подтянув к себе колени. — Какого… — рыкает Игорь, стаскивая рывком с него одеяло. Ремешки на рубашке расстегнуты, а руками псих вполне себе с комфортом обнимает колени. — Как ты выбрался? Разумовский снова пялится одним глазом в стену, не реагируя на допрос. — Слышь, — настаивает Игорь, хватая его за плечо и вынуждая встать. — Алло, Кащенко, — щелкает пальцем перед носом. — Как ты развязался? Разумовский медленно фокусируется на пальцах, но, кажется, с трудом удерживает прицел, и молчит. Игорь с досады цепко хватает его за лицо, сжимая впалые щеки, и вздергивает на себя. Разумовский еле заметно выдыхает — и зачем-то открывает рот, медленно, с трудом разлепляя обметанные губы. Движение выходит заученным, послушным, каким-то выдрессированным. Игорь смотрит на это в секундном оцепенении, а затем отпускает и отступает, еле удержавшись от того, чтобы не поднять примирительно руки вверх — все, все, не трогаю, ладно? — Говори, — почти мирно просит Игорь. Все это так нелепо — они оба не маленькие мальчики и занимают почти всю кабинку, стоять приходится практически вплотную — босой псих в смирительной рубашке и побитый жизнью майор. Психа выдрессировали открывать рот по первому велению требовательных пальцев на лице. Майора выдрессировали служить городу, а он всю ночь караулил психа под дверью ванной. — Ты плохо застегнул, — трудным горлом выговаривает Разумовский. — Не… защелкнул. — Ясно, — кивает Игорь, тактически отступая назад, хватая зачем-то одеяло. — Давай на выход, — командует он, отбрасывая одеяло к подушке и выходя в предбанник. Разумовский неохотно выбирается из душевой, придерживаясь за стенки, и Игорь сразу отправляет его в туалет, чтобы потом как следует спеленать и зафиксировать и самому уже разобраться со своими потребностями. Воды в бачке нет — видимо, вчера это были остатки, набравшиеся тогда, когда насос работал. Игорь без особой надежды отворачивает кран над раковиной — тот не расщедривается даже на каплю. — Воды нет, — зачем анонсирует он Разумовскому, выходя из туалета. Тот никак не реагирует, и Игорь подталкивает его к выходу из предбанника в основную часть дома. Следующие три часа проходят в вязкой суматохе, бестолковой суете — Игорь мыкается по всем углам дома и водит за собой психа, как цирковую собачку на поводке, не рискуя оставлять его даже на минуту одного, пусть и связанного смирительными ремнями. Электрический щиток отыскивается быстро, Игорь врубает его, и на кухне тут же просыпается холодильник. — Да будет свет, — бормочет он себе под нос, радио Гром в прямом эфире, потому что из Разумовского собеседник совсем никудышный, а развлекаться в глуши хоть как-то надо, чтобы с ума не сойти — два психа под одной крышей, это что за тоскливый римейк «Тупой и еще тупее». Им бы гораздо больше пошло «Пролетая над гнездом кукушки» или, там, «Обитаемый остров», во. Из комнаты Игорь возвращается на кухню, с вкрадчивой надеждой подходит к раковине — но воды так и нет, несмотря на подачу электричества. Полчаса он тратит на то, чтобы отыскать в подвале насос, мается наугад по чужому дому, заглядывает бестрепетно во все углы — Разумовский везде плетется за ним вялой тенью, уже даже без команды. На насос Игорь поначалу смотрит с воодушевлением, обходит его по кругу, присаживается на корточки, крякает деловито и поправляет несуществующую кепку на затылке. — Ну и че ты артачишься, родной? — буднично спрашивает Игорь, рассматривает агрегат без малейшего представления, как его чинить — на поверхности нет ни одной кнопки, а вниз в нишу уходит какой-то провод. — Ты сломан вообще? Или подключить мож надо? — последний вопрос он адресует Разумовскому, задрав голову. Весельчак молчит — на этом фронте без перемен, только смотрит пустым взглядом голубого глаза. Некстати вспоминаются фотографии, которые Игорь видел в личном деле Разумовского в психушке — эти железные штуки с острыми зубцами, распорки для глаз, желтых-желтых глаз. А вот и римейк «Заводного апельсина». У психа не жизнь — а антология психологических триллеров. — Эй, Билли Миллиган, — окликает Игорь. — У тебя там среди личностей нет сантехника? По лицу Разумовского идет еле-еле заметная рябь, помехи в эфире. Ответа нет. — Ожидаемо, — цыкает Игорь. — Ну, тогда по старинке — пошли таскать воду, — сообщает он, отряхивая руки, будто они испачканы тяжелым благородным трудом. Ведра Игорь находит на улице и совершает четыре ходки от колодца к дому — идти приходится медленно, потому что доктор Джекил и мистер Хайд еле переставляют ноги, но это даже хорошо. Двадцать литров, по десятку на каждую руку — это, считай, тренировка с утяжелителями, и такая физическая нагрузка хорошо заземляет. Одно ведро Игорь уносит в туалет, еще два оставляет на кухне. Наскоро умывается над раковиной, ставит чайник, гремит посудой — шум закипающей воды и чуть потрескивающей, разогревающейся после долгого неиспользования газовой плиты звучит почти бытовой колыбельной, увертюрой к нормальности. Следующим квестом становится поиск еды — Игорь снова варварски обшаривает чужой дом, по-хозяйски заглядывает во все шкафчики, рассудив, что на даче обычно оставляют всякие долгоиграющие запасы. На печи в большом казане находятся залежи круп, муки и макаронов, плотно закрытые крышкой — видимо, от мышей. Рядом в массивном, как будто еще дореволюционном буфете обнаруживаются батальоны консервов — цыпленок, говядина, горбуша, шпроты. Желудок одобрительно урчит, и Игорь вспоминает, что в последний раз ел больше суток назад — обедал позавчера, а вечером пришли новости, и стало не до ужина. Олег Волков сбежал из-под стражи. Просто-напросто незаметно смылся из Крестов, будто со скучного спектакля, не дожидаясь антракта, прямо из партера. Не то чтобы Игорь не ожидал такого поворота: командир Отряда Мертвецов, один из лучших наемников мира, в одиночку уложивший отряд до зубов вооруженных солдатиков Хольта вместе с непобедимым Отто — а его закрыли в «Крестах», как обыкновенного убийцу. Игорь знал, что так будет — но не знал, что так скоро, и времени нет ни черта. Повезло, что Игорь фантастически хорош в экспромтах: вся его жизнь и работа — одна сплошная импровизация. Последняя импровизация Игоря стоит посреди кухни в смирительной рубашке — тускло-рыжие длинные спутанные волосы лезут в лицо, и как же он не похож на того мальчишку, которого Игорь впервые увидел в пафосном офисе «Вместе». Тогда Разумовский был с идеальным каре, насыщенно-рыжим, уложенным, будто по линеечке, в шмотках, наверняка подрывающих годовой бюджет какого-нибудь небольшого российского города, и существовал в своей дорогущей башне, окруженный произведениями искусства и газировкой всех сортов. Яркий мальчишка, самый юный миллиардер в мире, необъяснимый мозг, гений и филантроп, немного социально неуклюжий, но такой искренний в своем желании сделать мир лучше — отчаянно смелый и перед зажравшимися олигархами, и перед бандосами, пытающимися отжать у него бизнес. Теперь перед Игорем выцветшая, застиранная пародия, карикатура на образ человека. Все, что в нем от прежнего Разумовского — босые ступни. Он и в прошлой жизни обувь признавал только на светских мероприятиях. — Умыться хочешь? — зачем-то спрашивает Игорь у этой пародии. Не то чтобы ему сильно было дело до графика гигиены психа, но… неправильно это как-то. Хочется смыть с лица Разумовского если не это безучастное выражение, то хотя бы грязь и пыль. Шатается за ним второй день, как послушное безвольное привидение, глупый голем, которому забыли под язык вложить свиток, как валокордин. Как будто неамбициозный конвоир или вертухай — а это не Игорь здесь, вообще-то, под домашним арестом. Разумовский неопределенно дергает плечом — едва заметно, но Игорь за эти сутки научился шарить в его способах коммуникации. Игорь зачерпывает в супницу холодной воды на половину, доливает сверху горячей из чайника, ставит рядом с раковиной и уже привычно расстегивает ремни на рубашке. Разумовский роняет руки по швам, будто в них совсем нет костей, и медленно добредает до раковины. Умывается он странно, с пробуксовкой, словно древний прототип компьютера загружается — каждое действие требует осмыслений и согласования с нейронными центрами. Игорь не знает точно, почему псих так странно ведет себя — как будто двигается под водой, быстро устает, совсем не разговаривает. Скорее всего, в дурке его накачивали колесами, и сейчас либо отходняки на отмене, либо он всегда теперь такой, необратимые изменения. Игорь сам не знает почему, но надеется на первый вариант, хотя второй был бы предпочтительнее со всех сторон. В конце концов Игорь спас его не по доброте душевной, а для дела — и для этого дела было бы намного лучше, чтобы псих оставался таким удобно заторможенным и не откалывал приколы с огнеметами. Не по доброте душевной. Не по доброте душевной. Хрен его знает, зачем Игорь вытащил Разумовского на самом деле. Игорь смотрит ему в спину — странно, что псих вообще стоит, потому что спина выглядит так, будто хребет в ней перебит или еще что очень важное сломано. Ты умер, — думает Игорь в эту спину, привалившись поясницей к кухонной тумбе. — Ты умер у меня на руках, псих, я закрыл тебе глаза. Второй еще угадывался под тем месивом, в которое Игорь превратил его красивое породистое лицо. Его собственное, не такое породистое лицо было последним, что Разумовский увидел. Разумовский сказал — «У нас получилось» и на секунду стал похож на того мальчишку, который рассказывал, как завидовал в детстве ребятам, у которых была газировка. На того мальчишку, которому Игорь протянул руку в «Золотом драконе». Он умер, Игорь зачем-то еще зажимал рану на его животе. Пальцы потом были скользкие и липкие. Он умер, и пришли люди, забрали его с колен Игоря. Он умер, его сложили в жмурпакет и увезли. Игорь сам это видел. Он умер — еще одна жертва бойни, которую Разумовский сам и развязал. Ладно, не совсем сам, не весь Разумовский — но это не отменяет сути дела. Умер, потому что Игорь запостил общее фото — целенаправленно, беря Разумовского в заложники, зная, что будет, если он не успеет хакнуть собственный же смертоносный код. Игорь ненавидит охоту, он хорошая ищейка, но отвратительный охотник — целился в птицу, подстрелил человека. Он умер, а теперь стоит к Игорю спиной и вымученно плещет в лицо водой из супницы. У Игоря кончились и без того небогатые запасы киношных аналогий — кто вообще мог снять такой фарс и ситком потустороннего абсурда? Разумовский заканчивает умываться, отворачивается от раковины и утирает лицо длинным свисающим рукавом смирительной рубашки — вот же Пьеро с диагнозом. Серый лейкопластырь от воды размок и кое-где отстает от кожи — видимо, ему уже несколько дней, а то и неделя, когда Разумовского вообще оперировали? Основной отек за две недели сошел, но царапины, ссадины и синяки от кулаков Игоря цветут, как на клумбе. Зря, наверное, Игорь предложил умыться — грязь еще хоть как-то скрывала эту палитру благородной справедливости при исполнении. Черт, неплохо же Игорь постарался. — Повязку менять не надо? — спрашивает Игорь, чтобы хоть что-то спросить. Разумовский тупо смотрит в ответ. — Оно как вообще, болит? — Игорь чешет в затылке, кивая на заклееный глаз. — Не болит, — вдруг отвечает Разумовский, и Игорь от неожиданности хмурится. Потому что то, чего нет, болеть не может? Вряд ли. Пустота вот внутри Игоря болит как мразь, например. Игорь шагает вперед, и Разумовский даже в своем полуанабиозе умудряется качнуться рефлекторно назад, въехав задницей в раковину. Ну уж дудки, на эту порцию вины у Игоря точно не хватит места — суточный лимит превышен двести километров назад. — Я только… я сниму? — спрашивает он почти по-человечески, правда спрашивает, а не ставит перед фактом. Разумовский снова молчит — видимо, его суточный лимит на оживленные беседы тоже исчерпался. — Может, там… промывать надо или швы снимать, — бормочет Игорь, подходя почти вплотную. Единственный глаз психа выражает странное смятение, хотя сложно читать эмоции по одному глазу — картина не полная, это может быть что угодно, от страха до омерзения и брезгливости. Игорь сам без понятия, зачем ему вдруг загорелось снять повязку — точно не для того, чтобы поиграть в медсестру и снять швы, будто он вообще знает, как это делается. Просто заплатка эта. Игорь спотыкается каждый раз про себя, когда натыкается на нее взглядом. Она как огромная кричащая вывеска — я здесь закрываю то, чего нет. Тянет оценить масштабы катастрофы — как увидеть труп и успокоиться. Да, тяжело и больно, но хотя бы окончательно. Освобождающе — как вынуть камешек из ботинка. Впрочем, некоторые трупы в присутствии Игоря имеют привычку оживать, и потом пялиться еще этим своим арбалетным безэмоциональным прицелом. Хочется заглянуть в глаза своей вине — даже если у нее этих глаз не комплект. Первый шаг к успокоению — признание и принятие. Хотел бы Игорь никогда не видеть искалеченное красивое лицо с пожизненным уродством? Да. Это уже ничего не исправит, но Игорь просто должен. — Давай без резких движений, я просто сниму и все, — заговаривает он, боковым зрением на автомате отмечая, что метрах в трех от раковины — сушилка для приборов, и ножи стоят воткнутные в такую специальную штуку, и Разумовскому хватит одного броска, Игорь даже руки ему не скрутил в узел, дурак. Разумовский никак не комментирует эти обещания, только задерживает дыхание, когда Игорь аккуратно касается его лица и подцепляет размокшие края пластыря. Игорю и самому кажется, будто он разминирует бомбу — и ни одной подсказки на этот раз, хотя сапер, он же террорист, сейчас буквально у него под носом. Игорь дергает пластырь и невольно морщится — это всегда неприятно, — и пластырь отдирает небольшой участок брови заодно. Что ж, раз Игорь уже взялся калечить Разумовского, то почему бы не оставить его еще и без бровей. Разумовский едва заметно кривится, дергает уголком рта. Может, у него повреждены здесь лицевые мышцы и он не чувствует тут боли? Игорь его не просто избивал — Игорь убивал, и если бы не санитары тогда, бог знает, чем бы дело закончилось. Повязку Игорь снимает предельно аккуратно и еще успевает механически скомкать в руке, пока Разумовский жмурится рефлекторно. А потом он открывает глаза — оба, — и Игорь позорно отшагивает назад. — Бля, — емко и недоверчиво сипит он, а Разумовский все моргает и щурится, как из подземелья выбрался. Вокруг второго, вполне себе здорового обычного глаза, распускаются, конечно, желтоватые в синеву синяки, есть несколько небольших швов с внешнего угла глаза, и остаточная отечность, но в целом никакого криминала. Обычный здоровый глаз, даже ресницы на месте. Красиво обрамляют ярко-оранжевый цветок радужки. Игорь все смотрит на этот оранжевый глаз — будто Разумовский где-то там внутри себя горит, и отблески пожара мелькают в глазу, словно в замочной скважине. Второй — голубой — глаз на его фоне выглядит даже немного тусклым. — Это что за?.. — Игорь прокашливается и встряхивается, пытаясь подобрать слова. Разумовский по-птичьи склоняет голову набок, тянется и прикасается подушечками пальцев к опухшей скуле, ведет выше, будто шрифтом Брайля на своем лице пытается прочитать причину изумления Игоря. Жест выходим рассеянным, осторожным и искренним, хотя верить Разумовскому и его невинным повадкам — вредная для здоровья привычка, но он будто и правда понятия не имеет, что у него глаза разного цвета. Может, и не имеет — если его подлатали и заклеили в больнице, а потом в дурке руки не развязывали, даже если и меняли повязку, Разумовский не мог ничего увидеть. — Лучше бы у тебя были объяснения, — предупреждает Игорь, подходя почти вплотную. Разумовский смиренно складывает руки на груди невыносимо привычным движением — так ботаники снимают очки, когда понимают, что их будут бить. Игорь застегивает фиксирующие ремни рубашки и на секунду замирает рядом, малодушно не глядя ему в глаза. Какое, блядь, кино. Это самый настоящий древнерусский хоррор-фольклор. Так и стоят вдвоем у этой раковины. Разноглазое лихо и кощей-некромант.