Небылицы в жмурпакете

— Меня било током тридцать раз. Это первая фраза, которую произносит Разумовский за последние сутки. До этого он недолго спал на диване в комнате с открытой дверью — как гормонально бушующий подросток, к которому в гости пришла одноклассница с вызывающим декольте, или как суицидник на родительском доверии строго режима. Потом послушно таскался за Игорем по дому, потом они оба спали — Разумовский в своей спальной капсуле душевой кабины, Игорь по уже сложившейся за два дня традиции — на полу под дверью. — Это много, — вежливо кивает Игорь, не отрываясь от своего занятия. — Триста тридцать раз. Игорь бросает на него беглый взгляд. — Заметно, — мрачно хмыкает он, понятия не имея, правильно ли ответил — кажется, с этим шизоидом нет правильных ответов. — Триста тридцать тысяч раз… — Слышь, программист, — обрывает Игорь. — Прогрессию я понял. — Три миллиона триста тридцать… Игорь громко отстукивает ножом по разделочной доске. Ломтик картошки получается кривым. Не то чтобы аутическая чушь, которую несет Разумовский, его сильно раздражала — наоборот, после суток радиомолчания это даже приятное разнообразие, — но в его бормотухе нет никакого смысла. — Било или били? — вдруг уточняет Игорь неожиданно для самого себя. Он уверен, что в голове этого вопроса не было — он просто возник во рту, как пестрая лента у фокусника, и он вытянул его наружу. — Тридцать три миллиона триста… — Ау, птеродактиль, — Игорь откладывает нож, упирается руками в стол и с подозрением разглядывает Разумовского. Эти его глаза, конечно, полный аут. В лицо смотреть совсем невозможно — оно как будто становится не просто ассиметричным, а… асинхронным, что ли. Звучит в разных тональностях, и ладно бы в гармонию, так нет же — с фальшивом призвучием каким-то. Как вообще цвет глаз может настолько менять не только выражение лица, но и человека в целом? Игорь смотрит на него — и видит Разумовских, сразу обоих, и смотреть на них надо бы по-хорошему дуплетом, и застрелить заодно сразу, чисто из милосердия. — Били — вот и било, — покладисто откликается Разумовский, горбясь на табуретке. — В дурке? Тебя в дурке били током? Разумовский как будто всерьез задумывается и вспоминает что-то, а потом открывает рот и говорит: — Триста тридцать три миллиона триста тридц… Игорь сжимает переносицу и выдыхает с досадой. С чего он вообще решил, что будет осмысленный диалог, если за последние сутки Разумовский реально скатился от «Игр разума» до «Человека дождя»? — Игры Разума, — хиленько каламбурит он себе под нос, просто чтобы составить психу хоть какую-то конкуренцию в потоке словесной околесицы. Это из-за повязки? Из-за того, что Игорь ее снял? Больше ведь никаких факторов не было, никаких новых вводных — ну, кроме тех, что Игорь свистнул его из комнаты с мягкими стеночками и расквартировал в душевой кабине. Может, рыжий глаз — глаз Птицы — видит что-то… другое? Может, Игорь тоже спятил, раз всерьез рассматривает эзотерическую херню в качестве рабочей версии вместо вполне себе адекватного объяснения: Разумовский попросту дал ёбу на отмене колёс. Препаратики Игорь как-то не догадался захватить с собой во время налета на дурку. Разумовский городит шизофазию, потому что он псих — наверняка у него и справка имеется, здоровые люди так-то города не минируют и у Рубинтештейна не наблюдаются. Игорь же спёр психа из дурки и добровольно заточил себя с ним под одной крышей, никого не поставив в известность. Игорю походу тоже нужна справка.

***

Почти весь остаток дня Разумовский спит — с короткими перерывами. Так спят либо выздоравливающие, когда организм гибернирует и активно борется с любой дрянью, либо отъезжающие — когда сил на долгое беспрерывное бодрствование уже не хватает. Игорь занимается тем, что умеет лучше всего — ведет расследование, просто чтобы чем-то занять себя, отвлечься от… происходящего, вернее — не_происходящего, потому что прошло уже два дня, а ничего так и не произошло. Главный фигурант в нынешнем деле Игоря — дом, в котором они осели. Игорь ходит по нему, как по месту преступления, разве что под желтую ленточку не подныривает, пафосно вздергивая несуществующие солнечные очки. Дом старый, но как-то по-интеллигентски. Архитектурно-пестрый — старый большой сруб, надстроенный новый второй этаж, настоящий деревенский подпол с поднимающейся массивной доской, русская печь, проведенная канализация и вшитые в потолок обогреватели. Эмалированная посуда со стершимся рисунком, жестяной ковш, современная кофемашина и посудомойка — видавшая виды, но вроде, вполне рабочая. Черно-белые неформатные фотографии, приклеенные на картон вместо рамки. Разношерстная мебель — как будто свозили сюда остатки гарнитуров от друзей, соседей и того, что отдавалось в добрые руки. Плоский большой телевизор и датчики света. То ли детям по наследству досталась дача от бабушки с дедушкой и они ее донашивают, облагораживают по мере сил, то ли выиграли в битве с родителями и почти силком привели ветхое, но любимое поместье в более-менее пригодный для круглогодичного проживание место. На полках Игорь находит трехтомник Ленина, стопку потрепанных грязно-голубых выпусков «Нового мира» — ну точно, советская интеллигенция, — детские сказки, детективы в захватанных обложках. В совсем крошечной комнате на веранде обнаруживаются игрушки в коробках, маленький столик с альбомом и фломастерами без колпачков, Игорь зачем-то тычет себе в руку — высохли, — краски и наклейки. Дети, подумал Штирлиц. Нет, серьезно — сейчас самая погода для того, чтобы сычевать на даче с маленькими детьми, почему Игнат уверенно сказал, что никто не приедет? И клумба заросшая напрочь, и насос явно застоялся от долгого неиспользования. Игорю не то чтобы очень интересно, просто мозг пытается цепляться за малейшие загадки, лишь бы… лишь бы. Лишь бы не думать о том, зачем он похитил Разумовского. Чего он ждет. На что надеется. На что вообще может надеяться человек, по чьей вине погиб сначала отец, а потом человек, заменивший его? Игорь сглатывает неприятное — будто фантомная пуля, которую он выкрал у отца из табельного, встала комом ему в горле. Чччерт. Игорь зачем-то подхватывает со стола кубик Рубика и спешно выходит из комнаты.

***

Игорь не знает, зачем все еще упорно запихивает Разумовского в смирительную рубашку, развязывая только для приема пищи или похода в туалет — если бы он действительно захотел, он бы этой ложкой (вилки и ножи Игорь ему не дает, все как в дурке) выскреб ему глаз. Или схватил табуретку. Или плеснул горячим ему в лицо — Игорь, конечно, алюминиевой кружкой может обезоружить толпу агрессивных зэков, но Разумовский тоже не хромой лис. Его невероятный мозг шастает такими неведомыми тропами, что предугадать следующий шаг не всегда получается даже у опытного мента. — Руки, — привычно командует Игорь, отодвигая тарелку после ужина. Разумовский реагирует не сразу — молчит и смотрит куда-то по касательной. Игорь терпеливо ждет — привык уже, что у психа бывает задержка в вещании, сигнал доходит с запозданием. Но тишина затягивается, и Игорь рискует бросить короткий взгляд туда, куда смотрит Разумовский. — Нравится? — хмыкает он мирно. — Птицам нравится все яркое. Щека у Разумовского едва заметно дергается. — Хочешь? — уточняет Игорь. Псих молчит и только буравит взглядом кубик Рубика. — Если хочешь, просто скажи, — беззлобно предлагает Игорь, внимательно рассматривая занавешенное неаккуратным отросшим каре лицо. Дурацкие патлы его. Раздражают. Хочется убрать их со лба, заправить за уши. — Ну? — нетерпеливо поторапливает Игорь, подхватывает кубик и протягивая Разумовскому. — Сможешь собрать за минуту, гений? Собрать — или воткнуть уголком мне в висок. Игорь в последнее время совсем уж безнадежно суицидален, раз так запросто протягивает Разумовскому что-то с номинально резкими гранями. — Нет, — слово Разумовский не произносит: оно будто вымучивается из него, рождается трудно, проходя сквозь немыслимо узкое горло. — Не хочешь? — Не… соберу, — почти по слогам произносит он и забирает кубик. — Вот и чудненько, — хвалит Игорь, собирая тарелки со стола. Хорошо, что воды так и нет и нельзя загрузить посудомойку — у Игоря хоть какое-то занятие будет. Две тарелки, ложка, вилка, нож, доска и сковородка — наберется на приключение минут на 15, а если смаковать, то и все 20. Игорь шумно наливает горячую воду в тазик, разбавляет холодной, чиркнув ковшом по железному ведру, методично намыливает тарелку по три раза и периодически кидает взгляд на Разумовского. Тот перебирает грани кубика рассеянными движениями, скорее как четки, а не как головоломку — Игорь подозревает, что он даже не собирает, а просто вертит, успокаиваясь. Игорь в каком-то наваждении чувствует себя так же — такой же игрушкой в руках аутиста, который вертит им, как хочет, и все внутри никак не встает на свои места, на мгновение вроде выравнивается — и тут же прокручивается на 180 градусов, и намек на нормальность уезжает на 9 клеток вдаль. Игорь весь внутри разобранный, но делает до пизды убедительный вид, что цельный — так и надо, так и задумано, я и должен быть раздраконенным. Я так лучше соображаю. Злость заменяет мне силы. Вина подменят кофеин. Беспокойные пальцы ускоряются, вертя грани в хаотичном порядке с пластиковым пристуком — как бы у психа эпилепсия не началась от мелькания ярких клякс. — Эй, — окликает Игорь, чуть хмурясь. — Имущество не порть. Чужое. Щелк. Щелк. Щелк. Каждый поворот грани почему-то нервирует, и звук этот, как спятивший метроном, тревожит, как нарастающая зловещая музыка в хоррор-фильмах — вот-вот случится что-то плохое. — Да еб твою, — Игорь бросает ложку в таз с водой, перегибается через стол и накрывает мокрой ладонью руку Разумовского. — Хорош, а. Тот замирает мгновенно, как опоссум — будто мертвым притворился. — Не соберу, — повторяет Разумовский, тупо рассматривая ладонь Игоря на своей. — Да и хрен с ним, — легкомысленно решает Игорь, отпуская его и возвращаясь к посуде. На дне тазика остался один нож — у Разумовского развязаны руки. Во всех смыслах этого слова. Игорь не уверен, чего он ждет и на что надеется — его, если совсем на чистоту, устроят оба варианта. Разумовский вертит в пальцах кубик, не трогая грани, и не обращает на Игоря никакого внимания.

***

— Там мертвый человек, — отрешенно говорит Разумовский, сидя на полу душевой кабины, когда Игорь фиксирует ему руки. — Где? — Сзади тебя, — Разумовский дергает подбородком. Игорь замирает в неловкой позе, согнушись пополам, чтобы застегнуть ремни на смирительной рубашке. Безумное лицо Разумовского слишком близко. Разноцветные глаза толком ничего не выражают. Сердце Игоря на секунду сбивается с ровно ритма, будто о камень споткнулось. Он резко оборачивается, но за спиной никого нет. Раковина. Стена. Полотенцесушитель. Большое зеркало. В зеркале отражается Игорь. — Не понял, — Игорь снова разворачивается к психу. — Приколы твои? — Не хочу с ним, — выговаривает Разумовский, поднимая голову и глядя Игорю прямо в глаза. Ого, какие трюки. Игорь уже забыл, что он так умеет. Сердце снова спотыкается — ты выбрал пиздец каменистую местность, майор. — Я закрою двери кабинки, — обещает Игорь, постукивая демонстративно по матовому стеклу. — Как в предыдущи… — Он за ними всю ночь стоит. Вылезает и стоит, — убежденно бормочет Разумовский. Голос у него странный — как будто отлежал голосовые связки или от наркоза не до конца отошел. — Вылезает? — Да. Оттуда, — Разумовский снова кивает Игорю за спину. Игорь оборачивается еще раз, на всякий случай. В зеркале все так же отображается он сам, его небритая покоцанная смурная физиономия. — Там я, — хмыкает он успокоительно. Разумовский неопределенно и словно немного удрученно кивает: — Мертвый человек. У Игоря резко шумит в ушах, к глазам подступает белое, слепое. На виске противно дергается жилка, боковым зрением он ловит в фокус свисающий шланг душа. Дернуть. Обмотать вокруг шеи. Заткнись. Не смей так знающе говорить обо мне то, о чем понятия не имеешь. Игорь выдыхает в четыре приема, цепляясь за мантру Дубина — «когда ты переходишь с преступниками черту дозволенного, что отличает тебя от них?». Разумовский словно срисовывает что-то с лица Игоря и поспешно — насколько он вообще может быть поспешным — поясняет обескураженно: — Не… ты. Игорь сжимает переносицу. Хочется рухнуть рядом с психом на дно душевой кабины и начать раскачиваться. В голове тут же возникает картинка, как Разумовский сидит, скрючившись, за закрытыми дверями кабинки, со связанными руками — и всю ночь напролет смотрит страшные мультики. Вот кто-то вылезает из зеркала — Игорю думается, что он черный, тонкий и без лица, — крадучись шагает к душевой, прижимается несуществующим лицом и пытается через матовое стекло разглядеть психа. Может, зловеще топчется за тонкой перегородкой. Может, даже кладет липкую холодную ладонь в струпьях на ручку дверцы, и у Разумовского от ужаса кровь оборачивается в лед. Кто? Что за мертвый человек? Кого Разумовский видит в зеркале? Тут даже не надо приказывать себе «думай, думай». Кого вообще люди обычно видят в зеркале, ну. — Он бил тебя током? — как ни в чем не бывало спрашивает Игорь, чуть прищурившись, будто все ок, и вопрос совершенно нормальный и не надо их обоих прямо сейчас паковать и в казенный дом к душевнобольным распределять. Разумовский дергает острым плечом и опускает взгляд Игорю куда-то на шею. Становится неуютно — хочется прикрыть это место ладонью. — Ладно, — решает Игорь, встряхиваясь и заканчивая застегивать ремешки, проверяя уже машинально, надежно ли закрепил. Давай вот как сделаем. Он вышагивает из кабинки, хватает полотенце с крючка, накидывает на зеркало и кое-как пропихивает края в тонкий зазор между стенкой и задней поверхностью. — Во, — радостно комментирует он, похлопывая ладонью по конструкции. — Зацени. Разумовский не выглядит впечатленным. — Когда в доме мертвец — зеркала так и так занавешивают, — мудро сообщает Игорь, а псих смотрит на него с диковатым недоверием. Лучше было бы, наверное, накрыть полотенцем его — как клетку с буйной канарейкой. Или что там за птица-небылица живет внутри.

***

Паранойя ласково пинает Игоря носком ботинка под ребра — он резко просыпается, но не шевелится, чтобы не привлекать к себе внимания, если вдруг в доме или прямо в предбаннике есть кто-то посторонний. Кто-то или что-то, что его разбудило. Из ванной доносятся странные звуки — глухие методичные удары и сиплый шепот. У майора Грома на секунду внутри селится майор Вихрь — ураганом проносится в голове, вздымая на поверхность все возможные версии событий. Игорь успевает просчитать где-то семь сценариев, но все они сводятся примерно к одному: дернуть дверь на себя — а дальше по обстоятельствам. Он резко садится на полу и перекатом поднимается на ноги, рывком распахивая дверь, ожидая увидеть что угодно. Полотенце, которым Игорь занавесил зеркало, валяется в раковине. Створки кабинки закрыты — как Игорь их и оставил. Зрелище Игорю не нравится — нехорошее, тревожное. Из-за дверей кабинки раздаются звуки, и Игорю не хочется открывать — как простыню сдергивать с покойника на опознании. А то он не знает. Там мертвый человек. Походу, шиза заразна. Игорь решительно разводит их в стороны и подбирается — на случай, если Разумовский решит напасть на него. Но псих сидит на полу все в той же позе и монотонно, с усилием бьется затылком о стену, шепча что-то неразборчивое, уставившись в потолок. — Ты совсем сдурел? — недобро хрипит Игорь, сузив глаза. — Че ты устроил? — Ты видел, — просто говорит он, не размениваясь на вопросительный интонации. — Видел. В зеркале. — Просто упало. Хреново закрепил. Там штука в чем, почти вплотную к стене же, — рассудительно заговаривает ему зубы Игорь, как террористу с гранатой без чеки. — Плохо зацепилось, полотенце-то это. И упало. — И-горь, — в два приема обрывает Разумовский и смотрит с неодобрительным сожалением, словно ему и правда грустно от того, какой Игорь непроходимый тупица. — Я за него, — мрачно хмыкает Игорь, неуклюже сползая на пол, потому что силы кончились как-то внезапно, как ниточки у марионетки подрезали. Это всё. Вот это все — уже совсем край. Слишком. Что Разумовский видит в зеркале. Мертвый человек. Что Игорь видит в зеркале. Что к ним обоим вылезает оттуда. — Дурдом какой-то, — беспомощно роняет Игорь, упираясь затылком в стену. Разумовский сидит в такой же позе рядом — не человек, но тень, воспоминание в смирительной рубашке, которая, кажется, единственная и спасает его от того, чтобы не разойтись по швам, не разлететься, как рваные деревянные бусы. Шалтай-Болтай и кубик Рубика. Красивый парень, замыленная копия, от которой веет стылым сиротством, как от облетевшей осенней рощи, голой и оставленной. Мальчишка, который хотел изменить мир — такой же упрямый, идейный и кипучий, как Игорь. Игорь тоже хотел что-то исправить, сделать этот проклятый клочок земли чище и лучше. Разумовский спятил, всадил пять пуль в самого близкого человека и убил кучу народу. У Игоря даже оправданий нет — он просто так всех подвел, в трезвом уме и добром здравии. Слишком несгибаемый, слишком топорно прущий к своей цели, не умеющий слышать «нет», не способный остановиться. Если бы он тогда отстал от отца с этим Диснейлендом. Если бы он не стащил ту пулю. Игорь последние 13 лет запрещает себе думать об этом, рассуждать, что было бы, если. Это смертельный трюк без каскадёра и страховки, дорога в один конец — в сослагательном наклонении можно сгнить заживо Но после смерти — ги-бе-ли — дяди Феди не думать об этом не получается, и старые кошмары лезут из всех щелей, просачиваются под дверью, за которой Игорь их наглухо заколотил. Отец погиб из-за него. Федор Иваныч погиб из-за него. Все эти люди на экране, на неизбежную гибель которых Игорь был вынужден смотреть в режиме реального времени — вот уж правда, прямой репортаж с петлей на шее, — все они погибли из-за него. Игорь жмурится — внутри клубится густая, тягучая, мазутная вина, и если не закрыть глаза, она запачкает ему щеки. Разумовский затаивается, и Игорь почти успевает забыть, что он здесь, как вдруг ему на плечо укладывается что-то тяжелое. Игорь медленно вытягивает ноги, насколько позволяет кабинка. Вдоль бока разливается чужое тепло. Если Игорь сейчас уснет, Разумовский сможет сбежать — гипотетически. Все двери в доме закрыты, руки у него связаны, но псих реально может и в розетку просочиться. Игорь почти подбирается, чтобы сбросить с себя и морок, и Разумовского. — Спасибо, — вдруг еле слышно произносит тот рядом с его ухом. Игорь прижимается лопатками к стене и не уточняет, за что.