Мой мальчик

Последние недели января постепенно привели к недосыпанию и Арсения, и, что вполне логично, Алёны. После пятого раза, когда им пришлось бежать в больницу из-за ложных схваток, они оба согласились, чтобы она осталась там. Её сестра и мама регулярно её навещали, когда Арсений был занят на работе, и даже его мама из Омска приезжала помочь, особенно когда ему нужно было уезжать в Москву. Он садился на поезд рано утром, возвращался к вечеру. И, несмотря на все ожидания, что останется с воронежскими и Серёгой в Москве на неделю для телепроекта, он делал то самое „упражнение“ каждый день. Утренние и вечерние поезда. Спал в больнице, на маленьком и, разумеется, неудобном кресле прямо у кровати Алёны. Но наступает последний день января, и он вынужден остаться на несколько ночей в Москве, так как у них встреча с Дусмухаметовым, которую он не может пропустить, а потом и технички. А затем ещё кое-что — кастинги. Сначала Арсений против, так как не может смириться ни со съёмками для телика, ни с кастингами в кино, но именно Серёга буквально заставляет его пойти. Даже если ничего не получится, даже если на этот раз не повезёт — Серёга настаивает, чтобы Арсений использовал своё время, чтобы попробовать себя, бросить себе вызов, чтобы показать себя перед режиссёрами. И вот, в эту холодную февральскую ночь, Арсений выходит из отеля и закуривает сигарету, поднимая глаза к серому небу. Снег прекратился всего час назад, но на улице мороз. Он только что получил сообщение от сестры о том, что у Алёны снова схватки, поэтому закрывает глаза и громко выдыхает сигаретный дым. Кто-то кашляет прямо за его спиной, и Арсений тут же ухмыляется. — Опять эта хуйня? — Серёга цокает языком, когда Арсений насмешливо посылает ему воздушный поцелуй, но тут же закатывает глаза, когда тот снова затягивается сигаретой, — Пойдём, Арс, ты же здесь отморозишь свою прекрасную задницу. — Я не справился на кастинге, Серёг, — пожимает плечами Арсений, снова затягиваясь сигаретой, затем, наконец, бросая окурок на землю и топчет каблуком, — Очередной провал. — Ты просишь моей поддержки или просто констатируешь очередной свой удручающий факт? Арсений вздыхает. Потому что это… и то, и другое. Серёга гениален во всём, что бы и когда бы он ни делал. Арсению нужно заставлять себя добиваться успеха. В этом и есть та самая разница между ними – Серёга может всё легко, но не хочет. Арсений хочет, но делает всё с трудом и упрямством. Ухмыляясь, Арсений опускает взгляд на всё ещё чуть дымящуюся сигарету в своих ногах. Серёга слишком легко влюбил Арсения в себя, даже не хотя этого. Арсений хочет его любить, но делает это трудным. Какая нелепая аллегория. — Есть новости из Питера? — тихо выдыхает Серёга, нежно щекоча голую шею Арсения. И, заметив, что Арсений забыл свой шарф, Серёга снимает свой и быстро накрывает чужую шею. Перед тем, как Серёга отступает, Арсений успевает поймать его удивительно тёплые руки в свои и торопливо поцеловать кончики их пальцев. Затем утыкается своим ледяным носом в потные Серёгины ладони. — У Алёны снова начались схватки. — Ну, уже пора, да? Ты ж говорил о первой неделе февраля, насколько я помню. — Было бы удачное совпадение, если б это будет прям в день рождения Алёны. — И испортить бедной женщине день, ну же! — Серёга закатывает глаза, когда Арсений широко распахивает свои, затем хихикает и сжимает его нос, — В следующий раз, когда будете делать своих детей, делайте их на её день рождения, а не заставляй её проходить через ад в этот день. — Ага, чтобы дети родились в твой день рождения. Они улыбаются друг другу, затем Арсений отпускает руки Серёги и снова пожимает плечами, утыкая себя в чужой шарф на своей шее. Сглатывает, вдыхая знакомый запах. Ещё одна аллегория. Шарф на шее. Будто Серёгины руки на шее. А он всегда будет обожать эти руки. Он всегда будет обожать этот запах. Он всегда будет обожать Серёгу. По крайней мере, так было в последний раз, когда он проверял. Вибрация телефона в кармане пальто вырывает его из пушистости шарфа. Серёга едва заметно улыбается, когда они оба замечают на дисплее «Красотка». Мама Арсения. Серёга похлопывает его по плечу и указывает на то, что он зайдёт в отель согреться. Мама рассказывает ему новости за последние несколько часов. Наконец, Алёна уснула, но врачи считают, что она родит в течение следующих 24–48 часов. Поэтому Арсению нужно как можно скорее приехать в Питер. Он этого не делает. 2 февраля, 7:30 утра, Арсений заходит в ресторан отеля после утренней пробежки, почти в спешке. Там только Дима, который пытается перечислить основные моменты сегодняшней встречи с Дусмухаметовым, но телефон Арсения продолжает вибрировать от сообщений, пока Дима не схватывает его и не подносит к лицу Арсения. — Мой совет – либо позвони им и пойми, что, блять, происходит, либо выключи его. — Я не могу его выключить, это моя жена. Моя беременная жена. — Мне, если честно, всё ещё удивительно, что ты здесь, а не в Питере, пока она буквально рожает твоего первенца. — Мы говорим о нашем будущем, Дим. — Это твоё будущее в Питере, Арс. Взгляд Арсения падает на его слишком жидкий кофе, и он хмурится от вкуса, делая быстрый глоток. Одна его часть хочет немедленно позвонить маме и понять, что происходит. Другая хочет всё бросить и сесть на первый самолёт (даже не на поезд!) в Питер и побежать в больницу, чтобы держать Алёну за руку. А есть и третья часть, в которой он винит себя, но не может игнорировать. Он хочет остаться. Но вина не в этом, нет. Он винит себя за причину, по которой он хочет остаться. Это не Дусмухаметов. Это не предстоящий телепроект, к которому они все готовились год. И это не обещания, которые они все давали друг другу. Причина кроется в том, кто сонно волочит свои ноги к минивэну, который ждёт их перед отелем в 9:30 утра. Серёга формально спрашивает его об Алёне, но неформально не слушает дальше. Да и слушать, честно говоря, особо нечего. Арсений половину времени пожимает плечами, другой что-то торопливо тыкает на своём телефоне, общаясь с матерью, и явно игнорируя всех вокруг себя. Включая Серёгу. И это больно. Серёга заставляет себя смотреть в окно минивэна, потому что его глаза должны сосредоточиться на красоте хаотичной Москвы, а не на тёмных кругах под нереальными глазами Арсения или на том, как его длинные пальцы стучат по телефону, когда он жаждет получить больше информации о своей беременной жене. Это ужасно больно не потому, что Арсений переживает из-за рождения ребёнка. Нет, это нормально, логично, Серёга сам же нервничает с каждым часом, ожидая новостей о том, что с ребёнком и Алёной всё хорошо. Дело в том, что это маленькое существо перевернуло его жизнь. Он не винит ещё не родившегося ребёнка, он винит свою рождённую любовь, которая окутала его грязным сюрреализмом жизни, которую он не может разделить с Арсением. Единственной семьёй, которую он хотел построить. И горькое осознание того, что это и будет единственная семья, которую он когда-либо захочет построить, проносится в его голове, но он тут же торопится отбросить её при виде московского трафика. Теперь у него есть Маша, у них всё хорошо, они счастливы, они справятся. Арсений создал семью с Алёной, Серёга сделает то же самое с Машей. Если Арсений смог сделать это с любимой женщиной, Серёга тоже сможет. С любимой женщиной. Не с любовью всей его жизни. Воспоминание о словах Сергея Александровича проносится в его голове, затем безвозвратно теряется среди московских улиц. Встреча с Дусмухаметовым проходит довольно хорошо — они сходятся во мнении о концепции шоу, есть некоторые идеи о том, кто присоединится к ним в качестве ведущего, как будут играть дуэты вместе. Арсений инстинктивно отстаивает свою точку, что больше всего хотел бы быть вместе с Сергеем во время различных импровизационных игр. Но это отвергается. Не только от Дусмухаметова или Стаса. А… и от Серёги. Констатируя очевидный факт, что «Дима и Антон работают вместе много лет и хорошо знают друг друга, и мы с Арсением так же», Серёга затем не колеблясь объясняет свой аргумент в пользу разных дуэтов и что ему нужно как можно меньше играть в игры с Арсением. Они всё ещё молоды, это их старт на телевидении, будут представлены более широкой, общенациональной публике. Всё это достаточно большой вызов для каждого из них — без сомнения, самый большой в их карьере. Тогда они должны идти до самого конца. — Импровизация, — говорит Серёга спокойным тоном, его сильный низкий голос эхом разносится в безмолвной комнате из более чем десяти человек, — это жанр, в котором вы должны постоянно бросать вызов себе, своему партнёру и своей аудитории. Это жанр, в котором вы должны совершенствовать свою способность думать, адаптироваться, играть. Это не только юмор, нет. Это мышление, быстрая реакция и провокация. Никто ничего не может добавить, никто не может с ним спорить. И он продолжает: — Я знаю Арсения очень хорошо. Я, пожалуйте, могу и заявить – я знаю Арсения даже лучше себя. Я знаю, насколько хорошо или плохо он может импровизировать, знаю манеру его шуток, построение его взаимодействия с партнёром или со зрителями. Да, его актёрство иногда принимает неожиданный оборот, и мы в Питере часто подшучивали над ним, утверждая, что не можем понять, что у него в голове, но я знаю, как это происходит. Я не знаю ни Антона, ни Диму. Они тоже не знают меня и Арсения. И если мы хотим быть квартетом, а не двумя отдельными дуэтами, то нам следует разнообразить все наши игры и взаимодействия. В зале наступает пауза, кто-то щёлкает языком. — Арсений будет со мной всегда, — двусмысленность этого предложения заставляет Арсения и Диму переглянуться, а затем повернуться лицом соответственно к Серёге и Антону, — Но у меня никогда не будет возможности бросить вызов себе, чтобы добиться успеха на телевидении если я буду постоянно играть только с ним. А здесь у меня два блестящих импровизатора, с которыми мне нужно будет заставить себя, при всём уважении, взаимодействовать, чтобы добиться чего-то блестящего. Это будет сложно, не поймите меня неправильно, я хоть ещё и не знаю вас, но я знаю Арсения и знаю себя. Но это того стоило бы. Они все молча соглашаются. Когда выходят из зала позже тем же вечером, проведя более восьми часов в техничках и общении друг с другом, в спорах и (иногда жарких) дискуссиях, уже поздний вечер, и снова идёт сильный снег. Голова Арсения тяжелеет, его телефон продолжает вибрировать, когда он запрыгивает в минивэн. Затем он ругается. — Ни у кого нет зарядки с собой, да? — снова пыхтит, затем машет телефоном, — Он, блять, разрядился, мне срочно нужно позвонить в Питер. — Держи, — даже не глядя, Серёга протягивает ему свой телефон. Арсений набирает номер, и гудки эхом разносятся в тишине минивэна, пока они медленно плывут по улицам ночной Москвы. Но никто не берёт трубку, и, спустя больше получаса, Арсений вбегает в отель с Серёгиным телефоном в руках. Ставит его на громкую связь и продолжает звонить, пока торопливо пытается открыть свой номер. Их номер. Серёга похлопывает его по спине и делает ему знак отойти в сторону, отпирая дверь и вталкивая Арсения внутрь. Затем толкает его и на стул, одновременно роясь в рюкзаке Арсения в поисках зарядного. Голос матери Арсения срывается со звуком закрывающейся двери номера. — 3,450. 51 сантиметр. Серёга замирает, держа зарядное Арсения между пальцами. Поднимает взгляд и тут же встречает слёзы на чужих глазах, пока руки Арсения пытаются удержать Серёгин телефон. — Такая красивая и здоровая девочка, Арсений, моя прекрасная внучка. Серёга не может понять, где заканчиваются крики матери Арсения и начинаются рыдания самого Арсения. Даже не задумываясь, он бросает зарядное на кровать, затем делает два больших шага и падает в ноги Арсению, обнимая его колени. Тот кладёт дрожащую руку, всё ещё держа телефон, на плечо Серёги и зарывается лицом в его волосы. Рыдает. Почти истерично. — Я... Я сяду на первый самолет и приеду, я... — телефон падает на кровать за спиной Серёги. — Алёне и ребёнку сейчас нужно отдохнуть, не волнуйся. Я знаю, что отцы любят громко праздновать рождение детей. Наслаждайся, сынок, ты же отец. — Я. Отец. — повторяет в трансе Арсений, пока Серёга шевелится и снова поднимает телефон к Арсению. Голубые глаза прикованы к Серёге, который улыбается ему сквозь собственные слезинки. Нелепое чувство обожания этого ребёнка, даже не видя его. Обожания кусочка человеческого существа весом 3,5 кг, который родился всего час назад. Кусочек, но необыкновенный. Кусочек Арсения. И этого уже достаточно, чтобы обожать его. И чтобы Серёга знал, что он посвятит всю свою жизнь этому маленькому кусочку. Они не замечают, как мама Арсения прерывает связь, пока смотрят друг на друга, слёзы текут по их лицам. Серёга, всё ещё сидящий на полу, перед дрожащим Арсением на стуле, подтягивается к нему, хватает его лицо руками и наклоняется вперёд. — Поздравляю, папа. Арсений пытается выдавить улыбку, но это оказывается очередным всхлипом. Серёга слегка приподнимается, затем его губы торопливо целуют Арсения в шею, подбородок, щёку, нос, веки, лоб, волосы, другую щёку, снова подбородок, ухо... Влажные Серёгины губы несколько раз исследуют лицо Арсения, пытаясь впитать все слёзы с него. Но Арсений не перестаёт плакать. Вместо этого он притягивает Серёгу к себе, опирается на него и зарывается лицом в изгиб его шеи. Неудобная поза, в которой они полуобнимаются, заставляет Серёгу судорожно выдохнуть, а затем полностью расслабиться в дрожащих руках Арсения. — Ты отец, — шепчет Серёга ему на ухо, и всё, что он чувствует, - это неуверенный кивок Арсения на его плече. Серёга проводит пальцами по его коротким волосам, затем целует в макушку, — Ещё одна твоя мечта сбылась. На этот раз Арсений не говорит ни слова, просто съезжает со стула и падает на колени, прямо рядом с Серёгой. Теперь объятия гораздо более удобные, но и гораздо более удушающие (в почти прямом смысле!), когда Арсений прижимает Серёгино тело к своей груди. — Поехали в Питер. Прямо сейчас. — Поедем. Но ты услышал маму, Арс. Купим билеты на поезд завтра утром, — Серёга тычется носом в висок Арсения, чувствуя, как его прерывистое дыхание щекочет ему шею, — Теперь ты успокойся чуть-чуть, ладно? — Серёг... — Ау? — Я отец. — Ты отец, мой мальчик. Ты отец, — Серёга снова обхватывает лицо Арсения и быстро целует его в кончик носа. Покраснев, Арсений наконец неуверенно улыбается, — А, вот! Улыбнись, Арс, у тебя родилась дочь. Завтра ты увидишь свою маленькую принцессу. — Мы увидим её, — Арсений инстинктивно сжимает одну из Серёгиных рук в своей. — Мы увидим её, — повторяет Серёга, не обращая внимания на предательски жалящее чувство в глубине груди. Глаза Арсения блестят незнакомой смесью радости и тревоги, и Серёга прижимает его к себе, молча успокаивая с каждым ударом сердца. — Давай я соберу вещи, пока ты успокоишься, ладно? — тихо предлагает Серёга, — Чтобы мы были готовы отправиться сразу с утра. Арсений кивает, его разум уже несётся вперёд к моменту встречи с дочерью. Мысль о том, как её крошечные пальчики сжимают его, её невинные глазки смотрят на него… всё это наполняет его чувством цели, которого он никогда не чувствовал раньше. — Но... Сегодня мы празднуем, — заявляет Серёга, голос полон нежной решимости, — Мы выпьем за нового члена семьи и за приключения, которые нас ждут. „Нас“. Не „тебя“. Приключения ждут их обоих. И вот так Серёга отправляется собирать их вещи, оставляя Арсения в водовороте своих мыслей. Тот слышит мягкий шелест складываемой одежды и тихий шум упаковываемых вещей, успокаивающий фон для его суетливого ума. Реальность его новой роли начинает укрепляться с каждым мгновением. Ход его мыслей прерывает стук в дверь, и Серёга делает ему знак остаться на месте, открывая с ухмылкой. — Ребята, мы думаем пой-... — Антон замирает при виде шмыгающего носом Арсения, затем переводит тревожный взгляд на Серёгу, — Она... — Она. — Родилась? — Родилась, — повторяет Серёга, а Антон восторженно хлопает в ладоши и делает шаг назад, нелепо покачиваясь своим огромным телом. Затем кричит через коридор отеля, — Поз, Стас, у Арсения наконец-то родилась дочь! Берите вискарь и решайте, куда мы пойдём праздновать. Серёга бросает быстрый взгляд на Арсения, который пытается неуклюже сложить одну из своих тёмно-синих футболок, но вместо этого только портит её окончательно. В считанные секунды хлопающие Дима и Стас спешат в их номер отеля, что приводит Арсения в полный беспорядок сразу после того, как Дима крепко обнимает его и садится рядом. Арсений прижимает к лицу ту самую футболку, пытаясь остановить неконтролируемые рыдания, но вместо этого всё превращается в некрасивый полукашель. — Ш-ш-ш, иди сюда, папа, — Серёга подмигивает Стасу, который хихикает и быстро фоткает на свой телефон сумбурный момент, когда Серёга полуобнимает Арсения и прижимает его к себе. Арсений снова всхлипывает, затем бросает футболку на пол и обхватывает руками Серёгину грудь, уткнувшись лицом в его живот. — Тут неподалёку есть клуб, я был там несколько лет назад, на дне рождения друга, — прерывает их Стас. Антон поднимает большой палец вверх, быстро допивая свой стакан виски, — Арс, ты сначала успокойся, мы пойдём в клуб и подождём вас двоих там. Сил Арсения хватает только на быстрый кивок, но Серёга суёт Стасу в руки какие-то купюры и делает ему знак, что сегодня празднует Арсений, значит, за всё должен платить Арсений. Купюры, правда, Серёгины. Значительную часть квартиры, в которой будет жить эта маленькая девочка с родителями, оплатил Серёга. Сейчас Серёга покупает билеты на поезд. Потому что завтра утром Серёга поедет в Питер вместе с Арсением, чтобы разделить с ним рождение дочери Арсения. Осознание этого ударяет Арсения сильнее, чем любой другой момент за все эти годы с тех пор, как он знает Серёгу. Быть влюблённым недостаточно. Любить кого-то до потери себя недостаточно. Это нужно доказать. А что сделал Арсений? Он женился; теперь он плакал от счастья, когда родился его ребёнок. И он даже не просил, нет. Он и не требовал. Он просто сказал Серёге «поехали в Питер прямо сейчас», и Серёга тут же согласился, не задумываясь. Арсений принял Серёгу как факт. «Эгоизм» не описывает этого полностью, и это как раз тот момент, когда Арсений всё осознаёт. Момент, когда его взгляд останавливается на том, как Серёга аккуратно складывает ту самую тёмно-синюю футболку Арсения и внимательно убирает её в рюкзак. — Почему ты всё ещё со мной, Серёг? — на удивление голос Арсения звучит ровно несмотря на то, что нос всё ещё течёт после всех рыданий. Серёга не перестаёт раскладывать вещи, даже не поднимает глаз на Арсения, только пожимает плечами. — Потому что ты мой лучший друг. — Я не хороший друг, однако. — Возможно. Лучших друзей не выбирают. — Это не так, Серёг. — Это так, Арс. Ты можешь выбирать друзей, но судьба решает, кто именно из этих друзей станет твоим лучшим другом, — Серёга застёгивает рюкзак и быстро улыбается, когда его глаза наконец встречаются с глазами Арсения, — Теперь ты спокоен? — Серёг... — Арсений медленно встаёт, вытирая вспотевшие ладони о джинсы, — Я хочу сказать, что мне жаль, но это даже не жаль, блин. Я хочу сказать «прости меня», но как ты можешь простить меня, если я сам себя простить не могу? — Арс, ты даже виски ещё не бахнул, — Серёга тихо усмехается, — Пойдём к ребятам в клуб, ладно? У нас через пару часов ранний поезд. — Тебе не обязательно ехать со мной в Питер. Я сволочь, что даже не подумал об этом... — Об этом? — Серёга вздыхает и качает головой, — Слушай, Арс, у тебя родилась дочь. И я хочу её увидеть. Для меня честь быть одним из первых, кому выпала такая возможность. Всё остальное неважно. — Наоборот, важно. — Нет, не важно. Потому что ничего не изменится. Но что-то внутри Арсения меняется в ту ночь, когда он смешивает виски с водкой, а в конце сдвигает свою кровать к Серёгину в гостиничный номер и падает на них, занимая почти всё пространство. Серёга достаёт из шкафа подушку и одеяло и пытается устроиться на полу, но Арсений грубо стучит по маленькому свободному месту на кровати. — Зачем я сдвинул две кровати, если ты, сука, собираешься спать на полу? — Арсений пытается максимально отползти в сторону, затем проводит рукой по лицу и болезненно стонет, — Боже, у меня голова взорвётся. Давай спать, Серёг, пожалуйста. Нам придётся вставать через два часа на поезд. — Мне и здесь хорошо. — Сергей! — Арсений! — Давай в кровать. — Я знаю, что ты пьяный, я не хочу ложиться спать в одну кровать с тобой. — Что, по-твоему, я сделаю с тобой, а? — Арсений приподнимается на локтях и смотрит прямо на Серёгу, — Оттрахать тебя, чтоб отпраздновать рождение дочери? Тишина в комнате могла бы быть неловкой, если бы не пара голубых глаз, сверкающих в темноте, которые заставляют Серёгу молча доползти до кровати и закутаться в одеяло с пола. — Не задохнись, пожалуйста. — Спи, Арс. — Ага. Проходит тридцать секунд, прежде чем Арсений так резко ворочается на кровати, что тыльная сторона его ладони едва не ударяет Серёгин лоб. — Серёг, как ты думаешь, она похожа на меня? — Нет. — Как "нет"? Ты сам говорил, что дочери похожи на своих отцов. — Арс, бляяяяять... — Нет, правда! — Она только что родилась, Арсений. — Ну и что? — Просто, блин, засыпай. — Ладно. Ещё тридцать секунд, ещё одно шевеление на кровати. Серёга чувствует влажное дыхание Арсения на своей макушке. — Я тебе говорил, как я хотел её назвать? — Не "Сергея", стопудово. Арсений хихикает, затем грубо проводит носом по волосам Серёги и наконец кладет подбородок ему на голову. — Кьяра. Означает «яркая, сияющая». — Подходит. Прошло почти пять минут, и Серёга наконец глубоко вздыхает и зажмуривается. Но затем чувствует, как длинные конечности Арсения — и руки, и ноги — обхватывают его и приклеивают себе к груди. — Арсений! — Что? — Ты же знаешь, я не люблю спать в обнимку. — Не знаю. «Конечно, не знает, Сергей», — думает Серёга, «конечно, не знает, ведь вы с ним почти всегда спали, обнявшись». И осознание того, что Арсений — единственный человек, которого Серёга мог бы вынести обнимать во сне, посылает предательскую дрожь по его позвоночнику. Дыхание Арсения тёплое-тёплое на ухе Серёги, да ещё и такой ровный и успокаивающий ритм, который начинает убаюкивать его в особенном чувстве покоя. В комнате тихо, за исключением слабого почти шёпота их переплетённых дыханий, тихой симфонии, которая кричит о годах невысказанного понимания и, иногда нелепых, общих моментов. Лунный свет просачивается сквозь занавески, отбрасывая мягкое сияние на кровать. Серёга чувствует, как медленно, ровно поднимается и опускается грудь Арсения у него за спиной, ощутимое напоминание о жизни и тепле, которые его окутывали столько лет. И это ощущение приносит неожиданное утешение, резкий контраст с одиночеством, которое наступит уже завтра, без сомнения. В тишине Серёга позволяет себе расслабиться, пусть даже немного, отдаваясь объятию, которому он одновременно сопротивляется и которого жаждет. Мир за пределами их маленького „убежища“ кажется далёким и несущественным, всего лишь фоном для всего того, что они же так привыкли разделять. Такие моменты редки, хрупки, как утренняя роса, и Серёга обнаруживает, что цепляется за них, несмотря на своё отвращение к уязвимости. Парадокс потребности и сопротивления близости с Арсением — это танец, который он слишком хорошо знает, тонкое равновесие, которым он управляет с осторожной грацией. Когда сон начинает подкрадываться, Арсений шепчет: — Спасибо, Сергуль. И эта фраза достаточно проста, но она несёт в себе не только его благодарность, но и его невысказанное признание их неразрывной связи, которая его поддерживает. Улыбающийся ответ Серёги — это нежное мычание признания, бессловесное обещание, что в этот момент, а может быть, и всегда, он будет рядом, несмотря ни на что. Несмотря даже и на самого Арсения. Хотя Серёге не совсем удаётся поспать в отеле, в поезде он справляется на все сто. В отличие от Арсения, который постоянно говорит по телефону, ходит туда-сюда по поезду и всё время смотрит на часы и считает минуты. Отец Алёны встречает их на вокзале и по дороге сообщает им все новости, отвозит в больницу. Остальное... для Серёги размыто. Как Арсений бежит по больничному коридору. Как он мчится в палату Алёны. Как рыдания изнутри той самой палаты накатывают волнами. Смешанное чувство счастья и опустошительной пустоты бьёт Серёгу в живот и становится почти опасным, когда он замечает, как с другого конца коридора спешит Маша. Она крепко обнимает его, похлопывает по спине и нежно массирует её, пока он наконец позволяет себе расслабиться. И, даже не осознавая этого, по его лицу текут слёзы. Маша нежно вытирает их костяшками пальцев, затем тихо улыбается. — Иди в туалет вон там, ладно? — кивает ему, — Я подожду здесь, ты приведи себя в порядок. Я почти уверена, что Арсений захочет, чтобы ты познакомился с малышкой. И она права, как все и ожидали. Как только Серёга видит её – маленькая-маленькая, сущий арахис, да ещё и бледно-фиолетовая, её ручки-ручонки будто бьют воздух, пока она булькает… Слёзы снова подступают к его глазам, но он делает глубокий вдох. Достаточно, что Арсений потерял себя в очередной рыдающей катастрофе, Серёга же останется спокойным. Когда внутри него буря. Алёна, лежащая на кровати рядом, несмотря на чувство нелепости от того, что в палате женщины, которая родила всего несколько часов назад, находится чужой мужчина, выдавливает из себя тихую улыбку, когда замечает, как Серёга смотрит на кроватку. Глядя на него со странной смесью радости и усталости, она затем переводит взгляд на Арсения, его глаза красные и опухшие, пока тот делает шаг назад, чтобы позволить Серёге подойти поближе к ребёнку. — Она прекрасна, — шепчет Серёга, его голос хриплый от эмоций. Он протягивает руку, колеблется мгновение, затем нежно касается щёчки ребёнка. Маленькие пальчики девочки безуспешно пытаются обвиться вокруг его большого пальца, и он чувствует то, чего не ожидал. То же самое чувство, которое испытал около пяти лет назад, когда увидел другую пару голубых глаз в том питерском торговом центре. Она действительно похожа на него, даже в этой детской „маленьковости“, которой она является сейчас. Та же чистая синева в её взгляде. С ноткой чертовщинки, которую Серёга не может игнорировать. Арсений кладёт руку на Серёгино плечо, слегка сжимая его. Открывает рот, но Серёга не может полностью разобрать его слова, так как его взгляд прикован к маленьким голубым глазам, которые теперь слегка закрываются под надвигающимся сном. — Спасибо, что ты здесь, — единственное, что Серёге удаётся услышать, голос Арсения едва громче шёпота, но в нём есть что-то, что невозможно передать одними словами. Серёга кивает, всё ещё заворожённый крошечной жизнью перед ним. — Спасибо, что позволил мне быть частью этого, — тихо отвечает он. И это не ложь. Он часть этого. Но есть и ещё кое-что в глазах Арсения. И это то, что... Алёна и Кьяра: именно их впустили в жизнь Арсения. Потому что у Арсения была жизнь с Серёгой, есть жизнь с ним, будет жизнь с ним. Теперь, с Алёной и Кьярой в ней тоже. Серёга наклоняется и нежно целует Кьяру в лоб, будто беззвучно скрепляя обещание быть навсегда рядом с ней, с Арсением, даже с Алёной. Выходит из больничной палаты, делая Арсению знак остаться рядом с кроваткой, пока его дочь медленно засыпает. Серёга спускается в кафе, берёт себе горячего чая и пирожка и садится в самом дальнем углу. Его телефон вибрирует, и он нерешительно бросает быстрый взгляд. Арсений выложил в своём инстаграм профиле фотку. Ту самую, которую сделал Стас, когда они все собрались в номере московского отеля накануне вечером. «Самый счастливый день #020215» «Яркая, сияющая»… Молния, разорвавшая его небо, его самое голубое небо, пополам. И, по логике вещей, после неё должен пойти дождь. После грома его сердцебиения должна быть гроза. Но всё опасно спокойно. И это самый счастливый день, для Сергея тоже. Невысказанная истина «я счастлив, потому что счастлив тот, кого я люблю», бьёт в него, как та самая молния. И ему потребуются месяцы и годы, чтобы придумывать объяснение маленькой татуировки молнии на своём пальце. Он шутит об этом; меняет тему – всё равно. После молнии идёт боль в мышцах, переломы костей, судороги, ожоги. Молния того 2 февраля видна на его теле. Молния 20 марта вытатуирована на его сердце. Навсегда.