Холод

— Так, погоди… И ты серьезно утверждаешь, без стыда и какой-либо совести, что ты, — хозяин, ошеломленно почесав голову, кивает в сторону Есенина, закатившего глаза раздражённо, — ты, сорокалетний мужик, ни разу в своей жизни не слышал и не слушал никаких народных артистов? То есть ты никогда не слушал даже эту вон ту самую песню с Голубых огоньков на телевизоре… Ну вон ту… Ну эту, про рюмку… — Да что ты заладил?! — Есенин возмущенно жует сигарету, покачивая висящей на диване ногой, а сползающий с нее сандаль вот-вот норовил упасть на пол, обнажая дырявый на пятке носок. — Ну избегаю я этих крыс эстрадных, что с этого-то?! Хозяин дома, в котором Есенин обживался вот уже третий день после начала «солнечного апокалипсиса» или, как его называет конспиролог с кухни, «глобального потепления», тем временем сидел напротив Есенина на подлокотнике кресла и, забыв о других жильцах своей отшельнической берлоги, требующих проверки, все пытался настроить радио на музыкальную волну. Безуспешно. — Не мучай шарманку, — выдыхает сигаретный дым Есенин. — Да молчи, сейчас поймаю… Сейчас-сейчас… Черт с ним, сам напою! — домовладелец хмурится и выбрасывает радио на сидушку кресла. Вдруг прочищает горло, и лежавший до этого рядом у его ног рыжий безымянный кот вдруг сбегает, предчувствуя зрелище и звуки отнюдь не самые приятные. Есенин, настороженно провожая взглядом вильнувший за дверью комнаты хвост, уже и сам хочет подняться и сбежать, но хозяин уже подготовил голосовые связки, похлопал себя по груди и запел, в нос и фальшивя: — Рюмка-а! Ба… И по полюшку я… Шла босиком… Не жалея… Я… Я… — Ты и сам не помнишь этой херни, а меня в сортах поноса разбираться заставляешь. — Да я исполнителей помню, но ты же…! — хозяин тряхнул головой. — Я просто удивляюсь, что человек моего возраста не знает элементарных заезженных песен! Ну это же классика, это знать надо! И даже допустим ты эстраду не перевариваешь, хорошо… Но что насчёт иностранных исполнителей? Майкл Джексон, Элвис Пресли, Фрэнк Синатра? — Первый педофил, второй пьяница, а третий женам изменял. После таких фактов желание слушать их быстро пропало… И музыка так себе. Все они что-то пищат, как напыщенные французские педики с накрахмаленными воротниками, а им ноги лижут… — Есенин закатывает глаза, когда видит, как обескураженно раскрывается у хозяина рот, и самое ужасное, что у него нет никаких аргументов, кроме: — Но с Джексоном ничерта не доказано! А Элвис… Да много ты не пьющих музыкантов видел?! Господи, а Синатра… Да подумаешь, это же не влияет на их музыку! Ты знаешь о них всех лишь поверхностно, на этом же судишь их песни! — Да и что с того?! С меня ничего не убудет, что я не знаю песен Лепса или какого-нибудь там модного эмси шалтай-болтая прозрачные штаны… Или как там этих ре-е-е-еперов, — блеет, как козёл, Есенин, нарочито подчёркивая свою невежественность в этом вопросе, — называют… — Не находишь ли ты, что слишком предвзято все критикуешь? — Далеко не так, мой дорогой друг! — восклицает Есенин, махая перед лицом хозяина книгой. — Я вон… Поэзию люблю… Литературу и кино… И театр… А с музыкой никогда не получалось. Я как Шопенгауэр, но наоборот. — Че? Есенин тяжело вздыхает. Не получалось у него с музыкой никогда и ни за что, вот увольте! Возможно, на то повлияло прошлое в консерватории; мамка водила Есенина на вокал, а когда подрос и стал нескладным детенышем жирафа отвела на пианино, мол «пальчики длинные», а как там не понравилось — отвела в буквально следующий кабинет на том же этаже, но уже на скрипку, и этот визжащий звук струн, контролем над которыми Есенин никогда не мог овладеть, до сих пор снится ему в кошмарах, в самых недрах ушах… Как и вытягивающие из своего низкого контральто высокий сопрано полные девочки с розовыми от усилий щеками за стенами соседних кабинетов, как и чавканья брюзжащих учительниц, когда они уходили своей вонючей токсичными газами оравой есть суфле и пить чай из дешёвой заварки. Как бесконечное обилие звуков в коридоре, что никогда не заканчивались и впивались в перепонки, будто бестии и ведьмы, орущие на шабаше. Бывало и такое, что маленький Есенин, сидя в холодном тёмном коридоре консерватории и ожидая свою учительницу по сольфеджио, плакал от безысходности, громко шмыгая носом, чтобы заглушить кошмарную какофонию вокруг. Маму боялся расстраивать и говорить, что заниматься музыкой не хочет; шибко много надежд она на него подавала… Лишь когда подрос, Есенин стал выдирать с книжек ноты и писать поверх них стихи. Это приносило больше удовольствия, занимало мозг, заставляло сердце трепетать, а самое важное — отвлекало мысли, и рыдания пианино, адский детский хор, ор струн скрипки, ревущие девочки из соседних кабинетов, строгие учительницы утихали, замолкали, оставляя место лишь рою мыслей, чувств и эмоций в поэтическом танце… Но было ли странно то, что из своего негативного опыта Есенин губил все свое представление о музыке в целом? Конечно. Он сам же это и признавал. Вот только профессиональная деформация никуда не исчезала: Есенин многих певцов и певичек переслушал, и каждый то «слишком визжал», то «сильно басил», то «просто имел голос плохой», а кто-то «в ноты не попадал», и даже на классиков он плевался. Характеры личностей некоторых музыкантов являлись лишь предлогом для тотальной ненависти, ведь на деле Есенин, включая себе случайную песню, неосознанно вслушивался в каждую ошибку, каждый промах, и в рифму, но уже как поэт. С изменением эпох и приходом в музыку новых молодежных жанров эта музыкальная дотошность усугубилась… То там Есенину текст не нравится, то там в рифме смысла нет, то там музыки не слышит никакой, только «пердеж басов и сплошную пошлость». Решением стало избегать песен и музыки в целом. Есенин не хотел ни знать, что у музыкантов за душой, ни слушать их «вопли» под «надоедливый ритм», ни восторгаться классиками… Намеренно даже избегал особенно классиков! Деструктивность и глупость своего поведения Есенин осознавал, а меняться не было ни времени, ни желания, если честно… А теперь еще и этот апокалипсис начался, приходится уживаться с разномордными людьми и выслушивать из каждого угла, как они всякую дурость себе под нос напевают, ни таланта не имея, ни вкуса… Что поделать, придется жить со своей скверножопостью и дальше… Какое упущение. Есенин обязательно погорюет об этом позже. В любом случае ни одна из величайших рок-групп, ни один тёмный джаз-исполнитель, ни один пафосный рэпер, ни один народный артист, ни один немецкий классик не сравнятся с голосом… Единственным голосом, который Есенин мог переваривать… — Ну может тебе кто-то из молодежных исполнителей нравится, раз уж так? — пожимает плечами хозяин. — Кто там сейчас популярен… Перемотка, Буерак… А Земфира уже считается старой или она все еще на коне, а? Молодёжные исполнители? Фу, мерзость! Вот уж кто не разбирается в музыке совершенно! Каждый из них своими текстами доводил Есенина до желания хлебнуть виски с горла… И лишь один Есенину нравился — редкостный виртуоз, никогда не дававший концерты, но влюбляющий в свою музыку лишь истинных ценителей искусства, и имя ему — Холод. Есенин наткнулся на него совершенно случайно: шёл по улице, услышал, как бесхозный уличный музыкант поёт на гитаре песню, что, на удивление, заинтересовала старый матерый есенинский слух… Есенин подошёл к парнишке, чтоб подкинуть денег и спросить о его творчестве, но оказалось тот пел не свою песню и показал на телефоне страничку в интернете музыканта Холода. Поначалу Есенин усмехнулся при виде глупого псевдонима, но когда мальчишка включил ему другие песни так называемого Холода — в душе затрепетало то, что от музыки никогда в жизни у Есенина не трепетало… Даже когда мама пела ему колыбельные — маленький Есенин прижимался и льстился к ее теплу, а сам молился, чтобы это певчее наказание быстрее закончилось, но… Голос Холода казался иным. Он вообще казался иным. О Холоде было мало что известно, а численность фанатов у него катастрофически уменьшалась с каждой песней. Но это и помогало ему оставаться близким с аудиторией — искренней, заботливой и делящейся своими переживаниями с Холодом точно так же, как он делился своими волнениями с ними через свои песни. Ради каких-то казалось бы нелепых строк об одиночестве, дыре в душе, нескончаемой вьюге внутри груди Есенин, считающий себя старпером и обращающийся с телефоном в те еще свои тридцать семь лет, как с камнем, впервые скачал какой-то популярный у детей стриминговый сервис для прослушивания музыки, кое-как разобрался в нем и регистрации там, заплатил деньги за годовую подписку, даже не задавая лишних вопросов, нашел Холода и в тот же день прослушал все его песни около десяти раз, рыдая, как младенец, от каждой строчки, от каждых куплетов и припевов, просто не позволяя себе оторваться, чтобы поесть или лечь спать… Слегка глухой, тягучий, мягкий, будто прохладная перина, голос Холода омывал уши, как море омывает своим нежным языком щиколотки рыбаков и моряков, выбегающих на прибережье. На момент знакомства Есенина с творчеством Холода у него были три альбома и тридцать две песни; в основном жанра панк-рока, дарквэйва и альтернативного рока, содержали лёгкую нотку безмятежной хандры, тоску и тему одиночества, однако были и экспериментальные песни иных жанров и текстов, и в таких творениях Есенину казалось, будто Холод выныривает из своего ледяного океана, чтобы показать миру, что таится в его сердце еще дальше, глубже — юношеское озорство, сбитое хмельной хрипотцой, хулиганья эмоциональность и вызывающая… Сексуальность. Порой Есенин чувствовал себя девочкой-подростком из нулевых, увлекающейся бойсбэндами. Сколько ни искал Есенин информацию про Холода в группах аудитории, ему посвящённых, не находил поначалу ничего. Возможно потому, что искал спустя рукава и переступая свою гордость; ишь, какой-то молодой музыкантишка его сначала до слез довёл меланхоличной лирикой, а потом до горячизны на щеках и потряхиванию в низу живота полустонами в громких песнях… Но уже через неделю Есенин начал ответственно шерстить любые паблики, открытые группы для общения и чаты в интернете в поисках хоть чего-то, хоть какой-то информации об обладателе голоса, что впервые за двадцать лет не раздражал и не царапал есенинские уши… И вскрылось следующее: все тексты и музыку для песен Холод пишет и создаёт сам, а в качестве финансовой поддержки на периодические пополнения и обновления своих музыкальных инструментов позволял аудитории скидывать деньги на карту, на которую Есенин в первый же день своей зарплаты отправил десять тысяч рублей… Есенин тронулся головой. Проще говоря, влюбился. Есенинская истерия продолжилась, и чем больше Есенин узнавал о Холоде, тем меньше было желания слушать иных исполнителей и тем сильнее внутри сердца разгоралось чистое, искреннее обожание таких глупых фактов, как, к примеру, что Холод сирота с рождения, что у него есть тоннели в ушах, что он безуспешно пытается отрастить волосы на протяжении нескольких лет, но ниже шеи те никак не двигались и лишь превращались в густую чёрную мочалку, пока не укоротишь их вновь… И… Что, несмотря на закрытость, Холод жутко любил своих слушателей и всегда читал их письма, сообщения, комментарии и отзывы на свое творчество. Тысячи людей с разных уголков страны писали Холоду, рыдали в своих письмах, ему посвящённых, благодарили за все — за откровения в песнях, за чувства, которыми он делился и в которых другие находили покой, ответы на свои вопросы… А Холод отвечал, благодарил и так ласково радовался. Скрывал свое лицо, не раскрывал свой возраст и не давал ни намека на возможность начать с ним общаться. Даже не задумывался о том, чтобы когда-нибудь дать концерт… И все равно был рядом. В своих песнях, в своей лирике. В своей поэтичности — многогранной и вдохновляющей… Холод не визжал и не басил. И всегда попадал в ноты, сливаясь с ними. И он стал первой настоящей любовью Есенина, о которой он не мог забыть до сих пор… Есенин отправлял ему и деньги, и письма, с нетерпением ожидая новых альбомов, а когда они выходили — никогда не разочаровывался и заучивал каждую песню наизусть, исполняя их в своей манере… Тихо, чтобы не раздражать слух. Но с громко стучащим сердцем… От восторга и любви. Холод помог Есенину справиться со смертью матери и увольнением с работы. Холод помогал Есенину каждый раз вставать на ноги, после ужасных вечеров в барах, когда хотелось лишь напиться, будто последняя сволочь, и полезть на рожон, не скрывая тревог, страхов и истинных желаний, как-то делал Холод — в своих песнях. И он до сих пор, вот уже на протяжении трех лет, рядом и помогает, а стоило апокалипсису начаться — на душе были лишь строки Холода, в ушах лишь песни Холода, в голове лишь желание переслушать его песни снова, но вот беда… — На радио его не включают, — раздраженно ответил Есенин. — Но да, есть такой… Ты его не слышал. Он вообще артист… О котором никто не говорит. Хотя, клянусь, ему Чайковский сосал! — Ты такого не говори! — домовладелец оскорбленно качает головой. — Не идёт по радио, послушаем с телефона… Мой скоро зарядится… К вечеру должен. Ты заметил, что в последнее время электричество плохо работает? — Что, порно не можешь никак посмотреть? — гаденько смеется Есенин, туша бычок о пустую банку пива. — А ты залезь на этого шпалу, поближе к проводам, и связь заработает! — подсказывает проходящая мимо гостиной девочка-подросток домовладельцу и тут же убегает, подпрыгивая от своей же шутки, потеряв кепку на ветру. За ней убежал домовладелец, восклицавший гадости, которые детям лучше не слушать, конечно… Но зной действовал на голову, и мозг отключался, как бы люди ни пытались занять себя в этом доме — разговорами, книгами, кино, песнями, шутками или рыданиями… Есенин тяжело вздохнул, откидывая голову на спинку дивана и пряча глаза в дрожащих руках. Все хотел сказать домовладельцу, пока он еще был тут, что они не до конца отмыли дверцу шкафа, об который сегодняшним утром своим лбом ударилась убитая с ружья балерина. Хотя времени отмывать каждую каплю крови не было; лишь за эти четыре часа, после пробуждения, хозяин с Есениным вынесли тела трех убитых… То ли людей… То ли Гостей. Есенину было страшно и очень одиноко… Пусто в ушах. В плохом смысле пусто… — Все пройдет, а я останусь… — тихонько, упираясь губами в ладонь, запел Есенин тринадцатую песню Холода из альбома «Снег растает» — «Встретимся». — Живым останусь… Назло зиме… Назло зиме… — интересно, как сейчас Холод? Смог ли он убежать в безопасное место, прежде чем все усугубилось? — И яркое солнце подпалит все мои шрамы… — Есенину хотелось услышать его голос вновь… Написать ему письмо, рассказав о том страхе, что испытывает сейчас. О том, куда поселился, с какими людьми здесь познакомился… Как хочет домой, как хочет, чтобы все вернулось на круги своя… А, может, Холод вышел на связь со своей аудиторией? Может, от него была весть… А вдруг… Он… — Я встречу его… — мертв? — Наяву… На миг сердце остановилось, болезненно пропустив удар. Как будто осколки впились в венки и сосуды, так и не растаяв от окружающей зловонной жары. Холод все, что осталось у Есенина, после смерти матери, потери работы, предательств друзей, алкогольной зависимости, слишком большого ранимого сердца и начала этого летнего ужаса… Есенин скучал по Холоду. Не по тому, что на улице… А по тому, что завладел сердцем. Но его льдинки не делали больно… Наоборот.