Холод

Тенденции впускать каждого попросившего в дом, к которой привязался домовладелец, Есенин честно не понимал, хоть и жил с ним уже три дня и четыре ночи вместе, и, казалось бы, какие секреты могут быть от такого золотого человека, что и по хозяйству помогает, и в проверках участвует, и выпить, и поболтать вместе не против, и книги почитать вслух, и что-то из своих сочинений рассказать, но отчего-то, после одного инцидента, когда бледный до чертиков хозяин ночью столкнулся с идущим в туалет Есениным, а на вопросы лишь грубо отмахнулся, все поменялось. Есенин никогда не стоял рядом с хозяином у двери, но через окна порой видел, какие полудурки к ней порой подходят, причём регулярно, но всегда домовладелец их не впускал, своим фирменным почерком сторонясь людей… А после того случая все изменилось. В итоге «незадержавшиеся жильцы» стали вылетать из дома целыми пачками: сколько хозяин запускал ночью, примерно столько же, а иногда даже больше, трупов они с Есениным выкидывали, после утренней проверки… Есенину заниматься подобным было откровенно гадко, но хозяина бросить не мог; он плакал, часто его тошнило, а затем подолгу мог сидеть в одиночестве у себя в спальне, смотря в одну точку. Все «задержавшиеся жильцы» дома его жалели и молчали, лишь вздрагивая, стоило людям, с которыми они познакомились и мало-помалу начали общаться прошлой ночью, оказаться застреленными лишь из-за одного признака на следующее же утро. Есенину хотелось ругаться. Ему не нравилось смотреть на эту утилизацию людей. Но слишком уж горько хозяин плакал в своей комнате, стоило утренней проверке закончиться. И Есенин продолжал не возражать. И сегодняшним вечером хозяин впускал всякий сброд, не обращая внимания, у кого не было ноги, у кого руки, у кого — вообще глаз… И дом не мог заснуть: слышались оживленные голоса уже познакомившихся и привыкших друг к другу задержавшихся жильцов, что поглядывали на новых или недавних пришедших слегка сочувственно, везде горели огни ламп, слегка мерцающие, а кто-то из молодёжи пробрался в комнату к домовладельцу, настроил кабельное и смотрел телевизор, а его гул гулял по коридору, сегодня лишенным темноты. Уже изрядно подвыпивший Есенин играл в карты с конспирологом и девочкой-подростком, которой не хватало опыта и мастерства, чтобы победить двух взрослых мужчин, потому она обзывала их «шулерами», при том же используя неправильные ударения. Когда на кухню аккуратно вошёл домовладелец, придерживая за плечо очередного нового жильца, в комнате резко закончились смех и прибаутки, и даже девочка-подросток от шока раскрыла карты, не задумываясь, что «шулеры» в этот момент могли в них подглядеть… Но никто о таком даже не подумал. — Это уже слишком, — тяжко вздыхает Есенин, осматривая нового соседа. Его чёрные длинные волосы красиво обрамляли белоснежное лицо, но вместо глаз лишь были опухшие чёрные дыры… — У нас что, богадельня для убогих? — Я слеп, но не глух, — ответил слепец спокойно. — Да один черт все равно подохнешь утром, — вдруг ядовито плюется Есенин и освобождает место для парня. — Есенин! — прикрикивает домовладелец, отведя слепца к его новому пристанищу… Возможно, вновь лишь на ближайшую ночь. — Ты запустил уже шестерых, а на часах даже полночи нет! — хмурится Есенин. — Так надо… Все под контролем, — холодно отрезает хозяин, присаживаясь на корточки перед слепым парнем и объясняя, где и с кем он сейчас. Шумно выдыхая через нос, Есенин встречается взглядами с девочкой-подростком. — У него все под контролем, — кивает она в сторону домовладельца, пожимая плечами. — Вот только мне же потом после его обстрела и убираться, — раздражённо рассуждает выпивший, а от того и откровенный Есенин. — И в комнате, воняющей кровью и потом, жить, хотя я, — нарочито грубо делает акцент на словах Есенин, — мог бы помыться полноценно, если бы кое-кто не впускал столько людей, что им сука приходится впихиваться даже в ванную! — Тебе что-то не нравится — выметайся отсюда, понял?! — кричит на Есенина домовладелец, резко поднявшись на ноги. Есенин смотрит на него ошеломленно, слегка обиженно и возмущенно, прищурив глаза уж и так не шибко большого размера… Слышать такое от человека, которому жизнь доверил, которому помогал даже в самой грязной жути, казалось просто предательством. Есенин попытался найти в себе слова, выплеснуть сердитое и злое в ответ, но девочка-подросток лишь тянет его за рукав рубашки к коридору, пытаясь избежать конфликта, и конспиролог, деловито фыркая, пробует завести диалог со слепцом, а хозяин лишь провожает Есенина с девочкой-подростком разъяренным взглядом в коридор, крепко сжимая кулаки, чтобы никто не заметил их дрожь… — Ты все равно мог бы быть вежливее, — задумчиво шепчет девочка-подросток. Пришедшая в дом сразу же после Есенина, она сначала стала ходить за ним везде хвостикои, а потом превратилась во что-то вроде голоса разума, заставляющего остывать, если эмоции начинали зашкаливать… При детях орать Есенин себе позволить не мог. — Уж кто мне про вежливость здесь вякает? — хочет он потрепать девочку-подростка по голове, но она опасливо отстраняется. Есенин тяжело вздыхает, почесывая затылок и идя за ней в гостиную. — Но ты же понимаешь, почему я так… Взбешен? — Да я… — она поджимает губы. — Лучше не буду с ним спорить. Но даже если эти люди пришли сюда ненадолго — тебе нужно забить, и все. И не говорить им гадости. Это неприятно. Дверь в гостиную открывается, и до этих пор живущий в одиночестве Есенин вдруг встречается лицом к лицу со своими новыми соседями: у шкафа задумчиво стоял грязный, непричесанный парень с улыбкой блаженной и уважительной, с другой стороны — две женщины с одинаковыми лицами, вот только одна из них совсем уж плохо выглядела, завернувшись в подобие смирительной рубашки… А прямо посередине под крестом сидел, согнувшись в три погибели, почти что синюшный мужчина в пальто, странным образом заполняющий комнату морозом и глухим постукиванием зубов друг от друга из-за дрожи. Девочка-подросток и Есенин переглянулись, и он устало закатил глаза, уже поворачиваясь к выходу из комнаты, как сзади них мигом оказывается домовладелец с лицом «давай поговорим»; это лицо Есенин знал хорошо, домовладелец всегда его состраивал, когда Есенин шкодил на пьяную или не очень голову, а выгонять его не хотел, потому что, видать, сильно привязался… — Я выметнулся из кухни, — вызывающе фыркает Есенин. — Тебе чего? Могу и из дома выметнуться, если что. Но кто тебе тут убираться будет помогать… Может быть, слепой… Тот иностранец, ни слова по-русски не понимающий… Или укурок в гавайской рубашке… Или вот эта в кепке? — та подпрыгивает и убегает к дивану, к которому хозяин, дотянувшись до есенинского плеча, ведёт его обладателя, шумно вздыхая и, видно, напрягая все естество, лишь бы сдержать эмоции и не начать очередной громкий скандал среди толпящихся зевак; в переполненном доме это стало чем-то вроде традиции, и вот кто-нибудь уже два раза в день точно шумно выяснял отношения на глазах у других, грубо говоря, их развлекая, пока среди них же не найдётся повод поскандалить тоже… Домовладелец усаживает понурого Есенина рядом с пальто, а сам облокачивается о подлокотник, но затем уступает его девочке-подростку. В гостиной застыла тишина, а новые жильцы с интересом смотрели на перепалку; точнее, смотрели все, кроме мужчины в пальто, даже не поднявшего голову на того, кто сел рядом с ним. До тех пор, пока с губ хозяина не сорвалось «Есенин». — Ты чего такой злой, объясни? — спрашивает домовладелец обеспокоенно, вставая перед Есениным и вынуждая обратить на себя внимание. — Что именно тебя волнует? — Ну может то, что ты себя как в тире почувствовал? — отвечает он рассерженно, скрестив руки на груди. — Отстреливаешь людей, как коров на скотобойне… — Ты что, за свой зад боишься? Я бы на тебя никогда в жизни дуло не навел, ты же знаешь… — Вот как раз за свой зад, как ты выразился, — грубо отвечает Есенин, — я не переживаю вообще. Я просто не понимаю, что за цирк ты устроил. Впускаешь, кого попало… Вот… Вот что это такое, например?! — Есенин недоуменно указывает руками на мужчину в пальто, встретившись с ним глазами. Он оскорбленно поджимает губы. — И ты считаешь, что это нормально?! У нас градусов плюс пятьдесят на улице! Да я отсюда чувствую запах его вспревших яиц! — Есенин! — рявкает на него домовладелец. Смеявшаяся девочка-подросток замолкает и выпрямляется ровно по линейке, стоило хозяину стрельнуть на нее грозными зелеными очами. — Ты мне что, не доверяешь? Мне самому все это не нравится… Даже то, что ты у меня дома, мне не нравится, я бы выгнал вас всех к чертям собачьим, если б у меня не было надобности вас здесь держать! Мне… Приходится это делать, потому что… — хозяин испуганно оглядывается по сторонам, и глазевшие на него новые жильцы тут же отвернулись, а остальные зеваки, подслушивающие у двери, разбежались. Двустволка больно отпугивающе сверкала дулом. — Слушай, да ты сам увидишь, наверное… Не хочу пока говорить… — Да вот это же самое неприятное! — чем громче голос Есенина, тем сильнее в нем чувствуется хмель, а его ранимое сердце — раскрывается. — Ты не хочешь рассказывать мне об этом? Мне?! Да мы с тобой уже все на свете обсудили, мы близки, как родные братья! И каких женщин предпочитаем, и как крайнюю плоть срезали, и эти девственные усики в пубертате… Да всю эту ахинею! А рассказать, зачем ты… Переводишь людей впустую, будто расходный материал, не можешь?! — Ты обязательно обо всем узнаешь… Есенин, да я тебе первым расскажу. Обещаю, — голос домовладельца смягчается, а уголки его бровей раскаянно и по-доброму ползут вверх. Хозяин хлопает Есенина по плечу. — Есенин, ну прости. Я расскажу, когда придёт время. Может мне даже… Рассказывать не придется. Сам увидишь… — Да я уже вижу, как ты стреляешь в людей, будто гестапо в концлагере… — мрачно хрипит Есенин. — Есенин, епт твою мать! Они оба замолкают, озлобленно смотря друг на друга. Долго ссориться не получится; Есенин протрезвеет, наступит утро, а вместе с ним — череда проверок новых жителей… Вот тогда без его рук точно не обойтись. — Мне просто… Страшно, — честно признается домовладелец с прохладой в голосе; говорить о чувствах он не умел совершенно. — Это единственный способ защититься сейчас. Чем больше людей, тем лучше, потому что… — А это связано с тем, что КЧС-ники ходят по домам и забирают людей в карантинные зоны? — взволнованно спросила девочка-подросток. — Я по телевизору услышала… — В целом… — хозяин тяжело вздыхает. — Но не до конца. В общем… Да что ты уставился на меня, как черт из табакерки?! — вдруг не выдержав напора океанически-голубых глаз Есенина, разгневанно восклицает домовладелец. — Да хуле ты мне голову морочишь, прямо все скажи! Чего ты трусишь, терять уже нечего! — кричит Есенин в ответ. Девочка-подросток торопливо хватает мужчин за руки, по-детски их скрещивая и раскачивая вверх-вниз. — Н-ну, старики, миритесь уже! — она жалобно смотрит на каждого из них, и вдруг они осознают, что в доме замолкли шум телевизора, разговоры и гомон других жильцов, и даже лампочки потемнели от того, в каком напряжении застыла атмосфера кирпичных комнат от осознания собственной коллективной безысходности, от которой все так спешно сбегали и которую на пьяную голову разворошил Есенин, а домовладелец это поддержал. Они оглядываются вокруг, затихают и прячут провинившиеся взгляды в затоптанный пол, а в воздухе дома повис запах улицы — удушающий запах жары, пыли, сгорающих почти моментально тел, превращающихся в сухие кусты пепла. Так или иначе они действительно были ответствены за тех людей, что находились в этом доме; ответствененным скорее являлся хозяин, а Есенин… Лишь помогал не сойти с ума в одиночестве с такой нагрузкой. И остальные жильцы тут не причем. Просто вдвоем им было странно и непонятно — общаться, как друзья, вспоминать поэзию, жизнь, быт… Музыку. Закрывая глаза на грехи друг друга, на которые глаза закрыть в жизни иной, прошлой, прошедшей не получилось бы. Они взглянули друг на друга, немо извиняясь за прибитый источник жизни в доме, растоптанный в конфликте и стрессе. Хозяин отряхнул вспотевшие руки о свои штаны и вдруг наткнулся на заряженный телефон в кармане, улыбнувшись. — Есенин, не горячись, я знаю, что подняло б тебе настроение… — Боже, надеюсь пуля в лоб. — Замолчи, — хозяин несильно ударяет Есенина по голени ногой. Садится на подлокотник рядом с девочкой-подростком, заинтересованно посмеиваясь. — Слыхала, что он говорил? — хозяин обращается к девочке-подростку. — Он «как Шопенгауэр, только наоборот». С музыкой, видите ли, у него никогда не получалось… Она слюняво прыскает со смеху, даже не прикрывая рот рукой, и Есенин оскорбленно поворачивается к ним: — Ты что сейчас хочешь сделать? — Послушать этого твоего… Как его там? — Холода? — пьяная откровенность Есенина довела его до тут же собравшихся на острие глаза слезинок, которые он спешно вытер, увидев, как побледнела девочка-подросток. Позади послышался неосторожный шорох пальто. — Правда послушаем? — спросил Есенин тихо и растроганно. Домовладелец засмеялся еще сильнее, пытаясь найти в интернете песни Холода. Девочка-подросток перехватила у него телефон и принялась зв поиски сама, ворча, что на таком древнем монументе песни молодого певца послушать не получится, и вместо них из динамика выйдет что-то из военного марша качества шипящего музыкального проигрывателя. Есенин не обращал внимания на подшучивания; сердце его затрепетало сильнее, а ноги задрожали, как бы он ни пытался скрыть порозовевшие уже не только от хмели худые щеки… — И посмотри, нет ли от него никаких новостей… — приговаривает Есенин девочке-подростку, заглядывая в телефон. — И не писал ли он что-то. И известно ли о нем что-нибудь. И в порядке ли… — Да нет от него ничего! Может, свинтил на деньги фанатов на крайний север и живёт себе припеваючи, пока ты себе место найти не можешь… — отвечает девочка-подросток, вырывая руку из слабой хватки Есенина. — Ты ж музыкантов на дух не переносишь, — хмыкает хозяин. — Не-е-ет, дорогой друг, — начинает Есенин нравоучительно, — Холод — это совсем не то, что вы слушаете в своих радио и на телевизоре… Его не крутят в маршрутках, чтобы занять уши. Его слушают с… С бокалом вина, да. В руке. И наслаждаются его… Поэтическим языком, — Есенин бьёт себя в грудь, — и экспериментальной мелодией… Это вам не те молодые рэперы, у которых на уме одни сиськи, шлюхи, деньги и наркотики! — домовладелец опускает голову и закрывает ее рукой, не сдерживая смешки. — Это… Чистое искусство. Да, точно! — Да включай эту уже оперетту, — домовладелец нажимает на первую попавшуюся песню в дискографии Холода, и в комнате разносятся первые звуки электрогитары, из-за которых Есенин широко раскрыл глаза, качая головой и пытаясь отобрать телефон. Поняв, что пахнет жареным, хозяин наоборот телефон поднимает выше, вставая на ноги. — Чего не даёшь послушать любимого певца-то? — Стой, стоп, стоп, стоп, другую включи! — внезапные полустоны и откровенный текст врезались Есенину в уши, и он отобрал телефон у хохочущего домовладельца, схватившегося за живот. Одна из близняшек закурила, другая — кажется, спала от бессилия, а непричесанный парень подошёл поближе, в отличие от парня позади Есенина; он застыл, напряженно приподняв голову, странным образом прислушиваясь… Но то укрылось от внимания других, когда Есенин по-пьяному громко восклицал, приводя дом в обратные чувства света и тепла. — Альбом «Оймякон», стойте-стойте! Там моя любимая песня! — Чего дослушать не дал? Не настоящий ты фанат, Есенин… — качает головой домовладелец, и Есенин грозно сверкает глазами. Он недолго вызывающе смотрит на хозяина, сдерживая кипящую в жилах кровь, но по итогу возмущенно встает, задирает рукав до плеча, обнажая медную руку, а на мышце бицепса, прямо посередине, гордо рисовалась уже расплывшаяся татуировка сердца, окружённого снежинками, а внизу подпись, доказывающая вне всяких сомнений искреннюю, чистую, настоящую есенинскую преданность Холоду, из-за которой хозяин взорвался, пуская слезы по горячим щекам, а девочка-подросток стыдливо спрятала взгляд, прикусив язык, — «Я люблю Холода». Демонстративно Есенин повертелся вокруг своей оси, показывая тату каждому, кто посмел не верить его обожанию и фанатизму, и подошедший непричесанный молодой паренек восклицает: — У Холода же такая же тату! Только без подписи… — Что, в этой комнате еще один фанат той порнухи, которую мы сейчас услышали?! — хозяин вытирает слезы с красных глаз, пытаясь отдышаться. — Нет, с меня хватит… Я ухожу… — И уходи! — горделиво вскидывает нос Есенин, приобняв парня за шею. — Теперь у меня новый друг… Ты сколько уже слушаешь Холода, дружище? — Может около года… А-а… — Для всех я Есенин… Но для тебя я брат. С дивана кто-то подрывается, и скрип старых пружин обращает внимание на себя гаденько хихикающей девочки-подростка, не очень адекватно соображающего Есенина, паренька и домовладельца. Теперь Есенин может рассмотреть, хоть и не очень внимательно, мужчину, что сидел рядом с ним все это время; бледное, худое, но с широкими скулами и щеками лицо мужчины в пальто отчего-то казалось… Растерянным, а средней длины спутанные волосы растрепались без должного ухода… Превратившись… В густую чёрную мочалку. Есенин, тряхнув головой, недоверчиво прищурился, но мужчина в пальто тут же прикрылся от допытывающего взгляда ледяных очей. — Г-где… У вас тут уборная… — пытается понизить свой голос, но выходит лишь почти не разборчивый шёпот. — Ты увидишь, возле входа… — ответил домовладелец. В дверь дома вновь постучали, и прежняя улыбка на его лице испарилась, превратившись в привычные сжатые до побеления губы. Хозяин кивает мужчине в пальто в сторону выхода из гостиной: — Я тебя провожу. Нам в одну сторону… Когда они уходят, мужчина в пальто спешно шаркает ногами в будто слишком тяжёлых для его ноши зимних ботинках, стараясь не смотреть вслед, лишь бы не наткнуться на Есенина глазами. Он это почувствовал и усмехнулся, но не от обиды, злобы или озорства; Есенину вдруг взбрело в голову, что если б он встретился с Холодом вот так, в подобных обстоятельствах — дома у хозяина, в подвыпившем состоянии, наругавшись и подебоширив, в общем показав себя не так, каким пытался выставить себя в письмах, Холоду отправленных, — то просто бы заплакал от отчаяния и никогда бы не смог смыть себя этот позор. «Не сотвори себе кумира», — пытался поначалу Есенин напоминать себе, но влюблённость в человека, что успокаивал лишь своим голосом — родным, красивым, поэтичным, — просто вскружила голову… А алкоголь этот… И весь ужас, происходящий за дверью… Это было так, не особо серьёзно. Но в конце концов все дошло до того, что Есенин, так отчаянно соскучившись по Холоду, зацепился за какую-то глупую деталь в другом человеке, на секунду увидел Холода в нем… И почувствовал себя не очень хорошо… Словно стыдился себя, своей любви, своих эмоций. Будто не заслуживал ни спасения в лице Холода, ни внимания от него, ни присутствия рядом с ним… Так было всегда; и когда с первой «невестой» не получилось, и со второй… Когда мама ушла под землю, а друзья — разбежались, стоило Есенину не пережить очередную ночь в баре без скорой. Вдруг Холод перестал быть абстрактным милосердием, а стал реально живущим человеком, имеющим право на собственные чувства — от принятия есенинских черт до… Откровенной неприязни к нему. Есенин покачал головой. Он не хотел о таком думать. Захотел забрать телефон и сбежать, хоть в подвал сбежать, лишь бы других людей больше не слышать… Лишь бы услышать «Спасение» из «Оймякона». И забыться… — Есенин! — в дверях неожиданно показалась обеспокоенная няня в очках. Добрая женщина напомнила Есенину его мать — та тоже была старенькой, худенькой, миловидной, беззащитной женщиной, тоже любила детей и работала учительницей в младших классах. Уловив этот почти забытый родной образ в лице тогда новой соседки, Есенин провел с нею целый день, выслушивая ее историю о том, как безуспешно она пыталась спасти детей, которых считали «прокаженными», которых считали Гостями, но здание с ними сожгли, заставив ее большое бедное сердце на это смотреть. Есенин отлично ее понимал; порой ему тоже хотелось оторвать свое точно такое же сердце, лишь бы… Пережить следующий день. Что в жизни прошлой, что в жизни нынешней. Он испуганно к ней подбегает, а она почти плачет, закрывает измученные глаза дрожащими руками. — Там домовладелец… Он! — хнычет она. — Он впускает людей… Культистов! Пускает культистов в комнату, где я живу… — Культистов? — Есенин встрепенулся. — Что за хрень… — Я не хочу с ними жить, Есенин, — умоляюще качает она головой. — Я пыталась убедить домовладельца не впускать их, но… — Давайте я уступлю вам свое место в этой комнате… — напряженно предлагает ей Есенин, тут же отрезвев. Культисты… От такой новости можно отрезветь, даже если пьяным не был. — Нет… Нет… — учительница прижимается к подбежавшей к ней испуганной девочке-подростку. — Я не хочу с ними жить в одном доме… Они напоминают мне людей, которые… Сожгли… Которые сожгли моих деток… Поговори с ним, прошу… Есенин нахмурился и глянул в сторону входной двери, к которой тут же вышел, сталкиваясь на перекрёстке комнат с тремя странными людьми в мантиях, от которых разило ладаном, порохом и смертью. С бьющим по щекам холодным шоком на душе Есенин подбегает к хозяину, что понуро стоял в дверях, разговаривая с мрачным мужчиной в похожем одеянии цвета поздней сирени. Заметив Есенина, раздражённо отвернулся, схватившись за голову: — Прошу, не начинай. — Что за хуйню ты здесь устраиваешь?! — разъяренно кричит Есенин. — Что за культисты, что это за пидор в плаще, что происходит, епт твою мать?! — Выполнение нашего договора, — отвечает мужчина. — Я дал хозяину дома время… Чтобы он подготовился принять… Моих людей. — Каких твоих людей?! Этих полудурков в халатах?! Хозяин, что происходит?! Объяснись! Бедная нянька ревёт от страха, и ты готов выставить беззащитную взрослую женщину из ее комнаты ради… Этого?! К двери начал медленно приближаться народ, перешептывающийся и переглядывающийся. Из ванны вышел мужчина в пальто с мокрым из-за умывания лицом. Пересекаясь с Есениным взглядами, мужчина в пальто опускает голову, но затем вновь поднимает, когда к Есенину и домовладельцу подходит плачущая учительница и девочка-подросток, внимательно и почти без эмоций их рассматривая. — Хозяин, прошу… Я не могу оставаться в доме с такими людьми… — умоляет няня. — Я безумно устала, чтобы куда-то уходить сейчас. — У меня все под контролем! — вскипает домовладелец. — Просто… Потерпите немного! Это для вашей же безопасности! — Какой такой нахуй безопасности?! — подходит Есенин ближе к хозяину, уже норовит схватить его за ворот и прижать к стене, но останавливает себя из-за девочки-подростка, стоящей позади и держащей учительницу за руку. Они были очень привязаны друг к другу… Учительница являлась единственной, к кому девочка-подросток без стеснения могла проявить нежность, аккуратность, осторожность в словах и действиях… Ведь точно того же по отношению к ней позволяла себе и учительница. — Есенин, просто заткни свой рот и сиди на своём ебучем месте! Хватит лезть не в свое дело! — произносит в ответ агрессивно домовладелец, стуча по полу рукоятью ружья. — Тогда не проси меня отмывать комнату от крови и останков людей, — нагибается к хозяину Есенин, перенося всю свою ярость в дрожащие сжатые кулаки, — не проси меня с тобой выносить трупы на улицу, рискуя ослепнуть от солнечного света. Не проси меня заниматься с тобой проверками жильцов, раз ты хочешь, чтобы сейчас я не лез не в свое дело! Ведь сейчас я пойду и вышвырну этих клоунов. И позволю бедной женщине вернуться на свое место… — Тогда мы сожжем ваш дом, — отвечает мужчина в дверях, пожимая плечами и таинственно прикрывая глаза. — Это наш уговор… Несколько дней назад я пришёл в этот дом. Здесь смерть чувствуется сильнее всего… Да-а, он идеально подходит, — Есенин, недоуменно всматриваясь в мужчину, неосознанно отшатывается назад, испытывая смутную тревогу. — И позволил хозяину впустить своих людей в него… Нам нужно было пристанище. Я сразу поставил условия, что если хозяин не впустит нас или что если хоть один из моих людей умрет — мы просто-напросто сожжем дом. Со всеми людьми внутри него… В самый неожиданный момент. Хозяин попросил нас дать ему немного времени. Чтобы подготовиться к этому… Есенин нервно усмехается, но тут же бледнеет, опуская голову. Переваривает слова, покрываясь мурашками. — Так ты впускал столько людей, чтобы выстроить из них ебучую оборону для этих уродов… — цедит сквозь зубы Есенин. — КЧС-ники теперь забирают по два человека, хотя раньше требовали лишь одного! — кричит домовладелец, хватаясь за голову. — Да чтоб ты сделал на моем месте, а, Есенин?! Пожертвовать потенциальными Гостями или… Пожертвовать всем домом?! Что из этого лучше?! Ну отвечай же, как бы ты поступил?! Есенин не отвечает, он лишь пробует отдышаться — от ярости, обиды, страха, тревоги и напряжения. На миг закрывает глаза, но отчаянный женский крик позади приводит обратно в чувства. — Какой же смысл теперь жить?! — ревёт учительница. Девочка-подросток, сочувствующе смотря на нее, пытается ее успокоить, взять за руку, обнять, но учительница отходит в сторону ослабевшими от ужаса ногами — то ли, чтобы себя защитить… То ли, чтобы защитить девочку-подростка. — В этом жестоком мире разве есть возможность выжить?! Тебя или сожгут, или убьют! Или ты сгоришь на солнце! Или будешь смотреть, как горят другие… Не могу больше так… Не могу оставаться свидетелем смертей! Не могу! Она подбегает, отбирает у опешившего от ее слов домовладельца ружье и стреляет в себя, вызвав волну шума по коридору и душераздирающий крик девочки-подростка, которую тут же прикрывает своей грудью иностранец, огромными, полными боли, сожаления и страха очами смотрящий на тело учительницы и ее обезображенную голову от выстрела, смазанные кровавые следы, которые еще долго не отмоются и будут встречать каждого нового жильца своим радушием и ужасной историей возникновения… Кто-то убегает в комнаты прочь, чтобы сдержать кошмар и тошноту, кто-то стоит неподвижно, боясь пошевелиться, а мужчина в пальто лишь упал на колени, как осиновый лист трясясь… Точно так же тряслись Есенин и домовладелец, испуганно смотря друг на друга. — Расходитесь, ну же! — кричит домовладелец, подбирая ружье и стуча им по стене. — Быстро расходитесь по комнатам! Слова хозяина сливались в один большой шум, разобрать который членораздельно Есенину возможным не представлялось. Он тут же вспомнил консерваторию и гниение клацаний по старому пианино, визгов струн, воплей детей в огромном неотапливаемом коридоре, в котором даже вздох расходился эхом… Почти что на автомате, по привычке не задумываться о своём благополучии совершенно Есенин сначала поднимает мужчину в пальто за плечо, толкая его дальше по коридору, затем закрывает иностранца, девочку-подростку в истерике в его руках, еще пару жильцов в кладовке и, будто пастушья собака, разгоняет остальных, как стадо овец — в загон. А внутри лишь все слилось в нескончаемый колокольный звон выстрела, криков и довольного смеха культиста позади, прежде чем хозяин закрыл дверь. Но так и не заперев ее на ключ. *** Этой ночью не спалось. Хотя Есенину в принципе было не до сна… Мрачно молчали, не смотрели друг на друга. Но так они и убирались с домовладельцем — вместе, рука об руку, не виня друг друга за произошедшее… Они понимали, что сколько бы они ни кричали, сколько бы ни угрожали кулаками, ничего изменить уже было нельзя. Культистов, смерть няни на глазах у почти пятнадцати людей в одном узеньком коридоре… Весь этот конец света. Страх Есенина, страх хозяина, что пытался как-то выжить, стараясь из всех своих сил… Хоть и желания не особо имел. Но людей сегодняшней ночью он больше не принимал. Есенин сидел на веранде в жаркой, как печь, абсолютной ночной мгле, а из света — лишь телефон хозяина, лежащий рядом. Есенин сидел, закуривая и тут же выбрасывая сигареты на землю… Об экологии и сколько эти несчастные окурки будут разлагаться времени задумываться не было. — Вот бы кто меня спас… — подпевает Есенин голосу Холода, звучащего из телефона. — Мне так не нравятся страхи… Ребёнок во мне тишиной погас, волки раскрыли пасти… Он прижимается к горячей деревянной периле дома, съеживаясь, будто желая спрятаться… Есенин бы точно не хотел, чтобы Холод увидел его таким, как сегодня.