Без права на отступление

      11 апреля 2019 года       Лос-Анджелес, Калифорния       Я откинулась на спинку стула и провела рукой по волосам, уставившись в экран ноутбука. Пальцы замерли над клавиатурой — я уже час пыталась составить резюме, но требование компании «Hollow Light Studio» ставило в тупик. Это была независимая креативная студия, работавшая с визуальными историями и авторскими проектами — теми самыми, где ценили не безупречный опыт, а умение чувствовать и рассказывать. Вместо стандартного перечня навыков и сухих дат они просили автобиографию-рассказ. Не просто «о себе», а честно — о страхах, сомнениях, точках роста. Странно. Кто-то бы обрадовался такой возможности проявить креативность, а я просто чувствовала себя неловко, словно меня заставляют раздеться перед незнакомыми людьми.       «Меня зовут Беатрис Финч. Я родилась 29 апреля 1996 года, и совсем скоро, мне исполнится двадцать три. Я живу в Лос-Анджелесе, в небольшой квартирке на окраине, где по ночам слышны гудки поездов и лай собак с соседнего двора. Со мной живет мой кот, Смоки. Я нашла его год назад под дождём, дрожащего и промокшего до костей, маленького комочка отчаяния. Он был напуган до смерти, но когда я протянула ему руку, он не поцарапал, а лишь жалобно замурчал. Теперь он — король моей квартиры и мой главный слушатель».       Я перечитала написанное. Звучит слишком сентиментально. Наверное, они ищут уверенного в себе, амбициозного специалиста, а не девушку, которая пишет о котах в резюме. Но ведь именно это и есть я — мягкая, эмпатичная, всегда готовая прийти на помощь. Я стёрла последнюю фразу и попробовала снова.       «Я работала волонтёром в приюте для животных два года, пока не поняла, что не могу больше видеть их страдания. Это научило меня находить подход к самым сложным «клиентам» — тем, кто уже разочаровался в людях. Я научилась читать невербальные сигналы, понимать без слов, когда нужно просто быть рядом, а когда — предложить помощь. Именно это качество я считаю своим главным преимуществом в работе с людьми».       Лучше. Честно. Но всё ещё не то. Я вздохнула и отложила ноутбук. Живот урчал, напоминая, что я пропустила обед. Пора в магазин.       Я встала и подошла к шкафу. Апрель в Лос-Анджелесе — время переменчивой погоды, когда утром ещё прохладно, а днём уже пригревает солнце. Я выбрала лёгкое джинсовое платье с цветочным принтом, поверх накинула тонкий кардиган кремового цвета и надела любимые кеды. На ходу собрала волосы в небрежный пучок, пряди, выбившиеся из него, падали на лоб и плечи.       В зеркале я увидела невысокую девушку с тёмными, почти чёрными волосами и карими глазами, в которых пляшут золотые искорки, когда я смеюсь. Веснушки рассыпались по носу и щекам, делая лицо моложе, чем мне хотелось бы. Я всегда считала свои черты слишком мягкими, детскими — круглые щёки, небольшой подбородок, пухлые губы, чуть вздёрнутый нос. Никакой строгости, никакой определённости. Только доброта, которую так легко прочитать в моём взгляде.       Только когда я взяла сумку и ключи, в дверь раздался настойчивый, почти отчаянный звонок. Я нахмурилась — кто мог прийти в такое время без предупреждения?       Когда я открыла дверь, на пороге стоял мой лучший друг, Курт. Высокий, худощавый, с его вечной слегка сутулой осанкой, будто он старается занимать меньше места, чем на самом деле. Его тёмно-каштановые волосы, как обычно, были растрёпаны и выглядели так, будто он не мыл голову уже несколько дней. Они падали на лоб беспорядочными прядями, почти закрывая большие карие глаза, которые сейчас смотрели на меня с тревогой. — Биби, — сказал он своей обычной тихой, немного невнятной речью и сразу прошёл в квартиру, не дожидаясь приглашения.       Я вздохнула и закрыла дверь. Курт всегда так делал — входил без стука, без предупреждения, словно моя квартира была его собственным домом. Я последовала за ним на кухню, где он уже устроился за столом, теребя в руках свой телефон. — У нас всё хуже, Биби, — начал он без предисловий. — Алгоритмы снова против меня. Вчера я выложил такое крутое видео, урок, мы разбирали новый гаджет, а просмотров — почти ноль. Они специально меня игнорят.       Я кивнула и начала ставить чайник, уже зная, что последует дальше. — Мы должны что-то делать, — продолжил Курт, не глядя на меня. — Может, ты могла бы снова упомянуть мой канал в своих соцсетях? У тебя же больше подписчиков. Если мы объединимся...       Мой кот Смоки, который до этого мирно дремал на подоконнике, вдруг зашипел, выгнув спину. Он всегда так реагировал на появление Курта. — Кики, — мягко сказала я, ставя перед ним чашку чая. — Может, дело не в алгоритмах? Может, людям просто не интересно?       Он поднял на меня свои большие карие глаза, в которых плескалось недоумение. — Как не интересно? Я стараюсь! Я вкладываю душу! У меня качественный контент! — Я не говорю, что ты стараешься недостаточно, — попыталась объяснить я, чувствуя, как растёт усталость от этого вечного разговора. — Просто... может, стоит попробовать что-то другое? Или найти другую тему? Может, блог не твоё?       Курт смотрел на меня так, словно я предала его. В его взгляде не было злости, только обида и непонимание. Он молчал целую минуту, просто смотрел, не моргая. — Я пойду, — вдруг сказал он, вставая так резко, что стул скрипнул. — Мне надо подумать.       И прежде чем я успела что-то ответить, он уже был у двери. Я услышала, как она закрылась, и осталась одна с чувством вины. Почему я это сделала? Почему не смогла просто поддержать его, как обычно? Почему мне сейчас нужно было говорить правду, даже когда она ранит?       Я подошла к окну и провела рукой по спине Смоки, который всё ещё стоял напрягшись. — Ладно, парень, — сказала я коту. — Завтра я позвоню ему и всё объясню. Может, он что-то поймёт.       Взяв сумку, я всё же отправилась в магазин. Вечерний Лос-Анджелес встретил меня прохладой и запахом цветущих жасминов. Я купила немного продуктов — молоко, хлеб, курицу, овощи для салата. Когда вернулась домой и поставила пакеты на стол, телефон зазвонил. Я достала его из кармана — это была моя старшая сестра, Изабелла.       Я поставила телефон на громкую связь и начала раскладывать продукты. — Привет, Иззи. — Трис, наконец-то ты ответила! Я тебе уже пять раз звонила, — раздался из динамика её энергичный голос. — Как там с резюме? Нашла что-нибудь интересное? — Всё так же ищу, — ответила я, убирая молоко в холодильник. — Есть один вариант, но они требуют автобиографию вместо обычного резюме. — Снова эти творческие типы, — фыркнула Изабелла. — Просто расскажи им, как ты спасаешь котов и решаешь мировые проблемы. У тебя это хорошо получается.       Я усмехнулась, продолжая раскладывать продукты. — Кстати, Кики сегодня заходил, — сказала я, не думая.       На другом конце провода повисла тишина. — Не говори мне, что этот неудачник снова у тебя в квартире, — наконец произнесла сестра, и в её голосе появились стальные нотки. — Трис, когда ты перестанешь быть его личным психологом за бесплатно? — Иззи, не надо, — попыталась я смягчить ситуацию. — Не надо «Иззи»? — перебила она меня. — Он уже десять лет пытается стать блогером и ничего не может. Ты помнишь, как он в школе выглядел? Все над ним смеялись, а ты его жалела. И до сих пор жалеешь! — Его зовут Курт, — резко сказала я, чувствуя, как поднимается раздражение. — И он мой друг.       Изабелла рассмеялась в трубку, и этот смех был колким, без всякой теплоты. — Друг? Трис, ты серьёзно? У тебя нет друзей, кроме этого странного типа, который называет тебя «Биби» и думает, что его «канал» — это гениальный проект. Ещё и название такое глупое, «МирКурта96». Он живёт с мамой, у него нет работы, нет девушки, нет ничего! И ты несёшь за него ответственность, как будто ты его мать. — Это не так! — возразила я, хотя в глубине души знала, что в словах сестры есть доля правды. — Он просто... ему трудно найти общий язык с людьми. Он добрый, просто немного неловкий. — Добрый? — переспросила Изабелла, и её голос стал ещё язвительнее. — Он добрый, когда ты ему что-то даёшь или когда ты его слушаешь часами, как он жалуется на алгоритмы, на людей. Он эгоист, Трис. Он видит в тебе только человека, который может ему помочь.       Я замолчала, продолжая раскладывать овощи по ящикам. Смоки подошёл и тёрся о мои ноги, словно чувствуя моё напряжение. — Слушай, — вдруг сказала Изабелла, и в её голосе проскользнула хитринка. — Я знаю, как тебе помочь ему и себе. — Что ты имеешь в виду? — Трахни его, — просто сказала сестра.       Я замерла с пакетом моркови в руке, не веря своим ушам. — Что?! — вырвалось у меня. — Ты меня не расслышала? Трахни своего «Кики», — повторила Изабелла с явным удовольствием. — Если ты его так жалеешь, то может, это именно то, чего ему не хватает? Он же явно не трахался в жизни. Может, после этого он станет нормальным и перестанет ныть.       Я рассмеялась, хотя в этом смехе не было никакой радости — только неловкость и растерянность. — Иззи, ты сумасшедшая. Нас не должно волновать его личное... — А вот и зря, — перебила она меня. — Поверь мне, ему это нужно. И тебе тоже — может, наконец-то перестанешь видеть в нём бедного котёнка, которого нужно спасать.       Мы ещё немного поговорили о пустяках, о предстоящем дне рождения, о планах на выходные, но разговор уже не был прежним. Когда мы попрощались, я осталась одна с мыслями, которые наговорила мне сестра. Идея была абсурдной, но почему-то не выходила из головы.       Я насыпала Смоки корм в его миску и пошла в ванную. Горячая вода расслабляла, но мысли продолжали кружиться в голове. Почему я всегда защищаю Курта? Из-за жалости? Потому что он единственный, кто не осуждает мою мягкость, мою эмпатию? Или потому что я вижу в нём отражение себя — такого же потерянного и неуверенного в этом мире?       Выходя из душа, я поймала своё отражение в запотевшем зеркале. Капли воды стекали по плечам, по лицу. Я вытерла зеркало и посмотрела на себя — на девушку с веснушками и слишком добрыми глазами, которой скоро исполнится двадцать три, а она до сих пор не знает, чего хочет от жизни.       Я легла в кровать, укутавшись в одеяло, и долго не могла уснуть. Перед глазами стоял обиженный взгляд Курта, когда он уходил от меня. И чувство вины снова нахлынуло — сильное, удушающее. Я обидела его, снова. Единственного человека, который по-настоящему нуждался во мне.       Засыпая, я обещала себе, что завтра позвоню ему и всё исправлю. Но сон не шёл. Мысли кружились в голове, как разъярённые пчёлы, и одна из них больно ужалила — воспоминание о том, как всё началось. Как этот странный, неуклюжий мальчик стал моим Кики.       Это было в седьмом классе. Я сидела на школьном дворе под старым дубом, читая книгу, и заметила его сразу. Он стоял в одиночестве у стены спортивной площадки, высоко подтянув штаны на тощей фигуре, и наблюдал за игрой в баскетбол с таким жадным вниманием, словно хотел не просто смотреть, а впитать в себя каждый пас, каждый бросок в кольцо. Его волосы были такими же растрёпанными, как и сейчас, и он постоянно их поправлял, когда кто-то оборачивался в его сторону.       Я видела, как к нему подошли трое парней из старшего класса — Чэд, Рик и их подручный. Я видела, как они что-то сказали, и плечи Курта дрогнули. Потом Чэд выхватил у него из рюкзака тетрадь. Я не слышала слов, но видела, как они смеялись, разглядывая страницы, и как Курт пытался её вернуть, его движения были резкими и беспомощными одновременно. Он выглядел как маленькая птица, попавшая в ловушку.       Внутри меня всё сжалось. Я видела такое и раньше — над другими детьми смеялись, но что-то в его отчаянной попытке отстоять своё, в его больших глазах, полных обиды, заставило меня действовать. Я не думала. Я просто встала и подошла к ним. — Отдайте ему тетрадь, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твёрдо.       Чэд посмотрел на меня сверху вниз, его взгляд был оценивающим и презрительным. — А ты тут причём, Финч? Заступаешься за своего чудика? — Он не чудик, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И вы унизите только себя, если продолжите.       На мгновение повисла тишина. Рик что-то пробормотал, и Чэд, бросив тетрадь на землю, оттолкнул Курта плечом. — Держи своего дружка, Финч, — бросил он, и они ушли, хихикая.       Я подняла тетрадь и отдала её Курту. Он смотрел на меня так, будто никогда не видел человека раньше. Его глаза были широко распахнуты, в них плескалось удивление и что-то ещё — надежда? — Спасибо, — прошептал он, и его голос был тихим, как шорох листьев. — Беатрис, — сказала я, протягивая руку. — Меня зовут Беатрис.       Он пожал её своей влажной, нервной ладонью. — Курт, — ответил он. — Курт Канкл.       С этого дня всё изменилось. Я стала его защитницей, его тенью. На переменах я садилась рядом с ним в столовой, хотя другие ученики косо на нас поглядывали. Я ходила с ним в библиотеку, пока он бесконечно перелистывал журналы о технологиях и компьютерах. Он рассказывал мне о своих идеях — о том, как он хочет стать «создателем контента», как он называл это. Он говорил о «канале», о «подписчиках», об «алгоритмах» — словах, которые тогда казались мне такими взрослыми и важными.       Тогда я узнала, что его родители развелись прошлым летом, и он живёт с мамой в маленьком доме, где вечный полумрак и запах чего-то несвежего. Я поняла, почему его так тянуло к свету школьного двора, к шуму и жизни, от которой его отчаянно отгораживали другие дети.       Когда в восьмом классе он впервые показал мне своё видео — снятое на старый телефон, с трясущейся камерой и плохим звуком, где он неловко разбирал какой-то старый плеер, — я видела, как его глаза горели. В этом видео был весь он — его страсть, его надежда, его отчаянное желание быть замеченным. — Мы будем популярными, Биби, — сказал он тогда, впервые назвав меня так. — Мы покажем им всем.       Я не смеялась. Я смотрела на этого высокого, неуклюжего мальчика с растрёпанными волосами и верила ему. Я верила, что его доброта и увлечённость когда-нибудь будут оценены по достоинству.              Я верила, что его «мы» — это не просто его выдумка, а реальность, в которую я тоже верю.       И вот я здесь, десять лет спустя, лежу в кровати и чувствую вину за то, что сказала ему правду. За то, что, возможно, разрушила эту веру, которую так бережно хранила все эти годы. Я не его защитница больше. Я просто Беатрис, которая устала от его жалоб, от его «мы», от его вечного ожидания чуда.       И эта мысль была самой болезненной из всех. Я предала не просто друга. Я предала ту девочку из седьмого класса, которая верила, что доброта может всё. И сейчас, в тишине моей спальни, я не знала, кто из нас больше нуждается в защите — он или я.