Без права на отступление

      12 апреля 2019 года       Утро пришло без спроса. Меня разбудил не будильник, а мягкое, но настойчивое тыканье в щёку. Смоки сидел на моей груди, его жёлтые глаза смотрели прямо на меня, а хвост нетерпеливо подёргивался. Я провела рукой по его тёплой, шелковистой белой шерсти, и он замурчал — громко, требовательно, напоминая, что в мире существуют более важные вещи, чем моя грусть. — Хорошо, хорошо, господин, — пробормотала я, садясь в кровати. — Иду, иду.       Растянувшись, я потянулась к телефону на тумбочке. Экран ослепил глаза, и на секунду я зажмурилась. Когда открыла их, первое, что увидела на виджетах, было погодой — солнечно, 22 градуса. И сразу после этого — воспоминание о вчерашнем разговоре с Куртом. О его обиженных глазах, о том, как резко он ушёл. Чувство вины вернулось тяжёлым грузом, давя на грудь.       Я открыла галерею и начала листать фотографии. Вот мы с ним на его двадцатилетии, в дурацких весёлых шляпах, которые он купил специально для «контента». Он стоит неловко, руки в карманах, а я обнимаю его за плечи, улыбаясь в камеру. Вот фото, сделанное на пляже в Санта-Монике год назад, где он пытался снимать «обзор на закате», но ветер порвал его штатив, и мы оба смеялись до слёз, собирая разбросанные детали. А вот — селфи, сделанное у него дома, он в своей старой чёрной толстовке, я в его кепке, которая мне велика, и мы строим глупые рожицы. В каждом фото он немного сутулится, немного отстранён, но его глаза смотрят на меня с такой преданностью, что у меня перехватывает дыхание.       Я взгрустнула ещё сильнее. Десять лет. Десять лет, как я с ним дружу, поддерживаю, верю в него. И вчера я первая нанесла удар.       Решив действовать, я нашла его номер в контактах и набрала. Телефон звонил долго, безответно. Гудки казались обвиняющими, каждый из них — ещё одним напоминанием о моей вине. Я сбросила звонок и попробовала снова. Тот же результат. Написала сообщение: «Кики, прости за вчера. Позвони мне, когда сможешь поговорить». Положила телефон на тумбочку и стала ждать. Пять минут. Десять. Тройная галочка так и не появилась. Сердце забилось чаще — что-то было не так. Курт всегда отвечал, даже когда был зол.       Единственный человек, который мог знать, что происходит, был Бобби. Мой двоюродный брат, популярный блогер, и просто подросток, няней которого когда-то был Курт. Я набрала его номер, и он поднял трубку почти сразу, но голос его был далёким, рассеянным. — Алло? — сказал он, и на фоне послышались выстрелы и крики. — Трис, привет. Слушай, я сейчас как раз... — Бобби, это быстро, — перебила я. — Ты не знаешь, где Курт? Он не отвечает на звонки.       На другом конце провода послышался звук удара по клавиатуре и тихое проклятие. — Сука, эти нубы! — пробормотал он себе под нос, а потом уже ко мне: — Курт? А, он... он что-то там придумал с такси и стримом. Говорил, что это будет его прорыв. — Какое такси? Какой стрим? — не поняла я. — Что он задумал?       Бобби вздохнул, и я почувствовала его раздражение. — Трис, я не в курсе деталей, ладно? Он что-то бормотал про интерактивный опыт и про «Отрыв». Звонил мне, спрашивал, как подключить несколько камер одновременно. Я ему кое-что подсказал, но потом надо было идти. Позвони ему, спроси сама. — Я звоню! Он не отвечает! — голос мой дрогнул. — Тогда иди к нему, — сказал Бобби так, будто это было самое очевидное решение в мире. — Слушай, у меня тут матч, я потом перезвоню.       И он сбросил трубку. Я осталась одна с нарастающей паникой. Говнюк, — подумала я о Бобби, но знала, что он прав. Нужно было идти.       Аппетита не было. Я просто выпила стакан воды и пошла в спальню одеваться. На этот раз я выбрала серые джинсы, простую белую футболку и чёрную джинсовку. На ноги — кеды. Волосы собрала в хвост, чтобы не мешали. В зеркале я увидела серьёзное, сосредоточенное лицо. Девушка, которая идёт спасать своего друга. Опять. — Я скоро, Смоки, — сказала я коту, который теперь мирно дремал на подоконнике. — Не скучай.       Закрыв за собой дверь, я спустилась по лестнице. Я жила на втором этаже старого кирпичного дома, и ступени уже стёрлись от тысяч шагов. На улице меня встретило яркое калифорнийское солнце, но я его почти не чувствовала. Идти до дома Курта было минут пятнадцать пешком. Я шла по знакомым улицам, мимо цветущих магнолий и палисадников с ухоженными газонами. Вокруг сновали люди — спешащие на работу, гуляющие с детьми, смеющиеся пары. Их мир казался таким простым и понятным, в отличие от мира Курта, который существовал по каким-то своим, непонятным законам.       Что он задумал? Какое такси? Какой стрим? Бобби сказал, он спрашивал про камеры. У Курта было две старые веб-камеры, которые он использовал для своих видео. Что он мог с ними сделать? Моя фантазия рисовала самые странные картины, и сердце сжималось от страха. Что, если он что-то натворит? Что, если его очередной «прорыв» закончится катастрофой?       Наконец я свернула за угол и увидела его дом. Одноэтажный, скромный, с покосившимся забором и заросшим газоном. На обочине стоял его старый Приус — его гордость и единственное дорогое, что у него было. Я замерла, увидев что-то странное. На каждом стекле автомобиля — на лобовом, на заднем, на боковых — были прикреплены маленькие камеры изнутри. Они смотрели в разные стороны, их объективы блестели на солнце, словно десятки глаз, следящих за всем вокруг.       Что за чертовщина? — пронеслось у меня в голове. Что это может значить? Он собирается стримить из своей машины? И зачем столько камер?       С тревогой в сердце я подошла к входной двери. Постучала. Тишина. Постучала громче. Снова тишина. Я уже занесла руку, чтобы постучать в третий раз, почти отчаявшись, как дверь со скрипом открылась.       На пороге стоял Курт. В его обычной синей кофте, которая уже была разношена, и чёрных штанах. Волосы, как всегда, растрёпаны, падают на лоб. Но в его глазах было что-то новое — не обида, не грусть. Там горел странный, лихорадочный огонь. Он смотрел на меня так, словно ждал меня. Словно я была частью его плана. — Биби! Ты пришла! — его голос был необычно бодрым, почти ликующим. Он улыбнулся своей неловкой, слишком широкой улыбкой, и на секунду я забыла обо всех своих страхах. Он выглядел так, словно добился огромного успеха. — Я так надеялся, что ты придёшь. Заходи, заходи!       Он шагнул в сторону, пропуская меня, и я вошла в его дом. Знакомый запах — что-то вроде пыли, старой мебели и дешёвого освежителя воздуха — ударил в ноздри. В гостиной, сразу слева от входа, был полумрак, шторы плотно задёрнуты, и только свет из коридора прорезал темноту. — У меня всё готово, Биби, — говорил Курт за моей спиной, его голос звучал возбуждённо. — Я начну через час. Я хочу, чтобы ты была первой. Ты будешь моим главным оператором.       Я обернулась, чтобы спросить, что он имеет в виду, но мой взгляд зацепился за что-то на полу. Что-то тёмное, лежащее у дивана в странном, неестественном положении. Сначала я не поняла, что это. Потом мои глаза привыкли к полумраку, и я увидела. Это были ноги. Ноги в старых домашних тапочках, которые я видела сотни раз. Ноги его мамы.       Мир замер. Звук моего собственного сердца в ушах заглушил всё остальное. Я сделала неуверенный шаг в гостиную, и тогда я увидела её всю. Его мать. Лежала на боку, одна рука под головой, другая вытянута вперёд, как будто она пыталась дотянуться до чего-то. Голова была повёрнута в мою сторону, но глаза были закрыты. И было что-то ещё... что-то тёмное и влажное вокруг её волос. — Курт... — прошептала я, и голос прозвучал чужим, тонким. — Кики, что... что это? — Мама? — он подошёл ко мне и посмотрел в том же направлении, но его лицо не изменилось. Он смотрел на это тело так, словно это была просто старая мебель, которую нужно было вынести. — Да, она тут. Она не помешает. — Кики, нужно... нужно вызвать скорую! — закричала я, разворачиваясь к нему, ища в его глазах хоть каплю паники, хоть что-то понятное. — Быстро! Может, ещё можно... — Зачем? — он посмотрел на меня с искренним недоумением, и в этот момент я поняла, что случилось нечто необратимое. — Зачем скорую, Биби? Она мертва. Я же тренировался на ней.       Слово «тренировался» ударило меня в живот, как кулак. Я отшатнулась от него, а он продолжал говорить, и его голос был всё таким же бодрым, деловым, словно он обсуждал планы на новый канал. — Я всё понял, Биби. Я наконец-то понял. Алгоритмы — это не главное. Дело не в том, что ты показываешь. Дело в том, кто это смотрит. У меня подписчики — это ну... ты, Бобби, ещё пара человек. Они ничего не значат. Они не приносят успеха. Мне нужны другие зрители. Те, кто готов платить за контент. Те, кто ищет острых ощущений.       Он подошёл к окну и отдёрнул штору. В комнату хлынул дневной свет, и я увидела всё в ужасающей ясности. Его мать. Мёртвая. На полу. В гостиной. И Курт, стоящий рядом, с горящими глазами, говорящий о своем «прорыве». — Я устроился в службу такси. «Отрыв». Знаешь такую? Новая. Работаю по ночам. Беру заказы. И я буду... я буду снимать. Всё. От начала до конца. Представляешь, какой контент? Никто такого не делал! Это будет чистое погружение! Люди будут платить, чтобы это видеть. Это гарантированный хит, Биби! Мы добьёмся успеха!       Он смотрел на меня так, словно ждал аплодисментов. Ждал, что я обниму его, поздравлю с гениальной идеей. А я смотрела на него и видела не своего друга, не моего Кики, который боялся пауков и плакал, когда у него не получалось настроить микрофон. Я видела монстра. И этот монстр убил свою мать. «Тренировался» на ней. — Нет... — выдохнула я. — Нет, Курт, ты не можешь... Это безумие. — Это не безумие, это бизнес, — поправил он, и в его голосе проскользнула сталь. — И ты мне поможешь, Биби. Ты всегда мне помогала.       Паника хлынула ледяной волной. Я развернулась и бросилась к входной двери. Мои руки дрожали, когда я схватилась за ручку. Она не поддавалась. Я дёрнула снова, изо всех сил. Ничего. Дверь была закрыта на ключ. — Открой! — закричала я, ударяя по двери ладонями. — Курт, открой дверь! Пусти меня!       Он подошёл сзади и просто положил руку мне на плечо. Его прикосновение было лёгким, почти нежным, но оно заморозило меня на месте. — Я не могу, Биби. Ты уйдёшь и расскажешь. А я не хочу, чтобы ты рассказала. Мы же друзья. Мы должны быть вместе в этом. — Кики, пожалуйста... — голос мой сорвался на плач, я повернулась к нему, ища хоть что-то человеческое в его лице. — Я никому не расскажу. Клянусь. Я просто уйду, и ты меня никогда не увидишь. Я исчезну. Пожалуйста, Кики, мы же дружим с седьмого класса... Я всегда была на твоей стороне, я защищала тебя... Помнишь? Помнишь в школе? Пожалуйста... — Я помню всё, Биби, — сказал он мягко, и его глаза стали тёплыми, какими я знала их всю жизнь. — Именно поэтому ты должна остаться. Ты — единственный человек, который меня понимает. Ты меня любишь. Я знаю.       Слово «люблю» прозвучало так странно, так неуместно в этом аду. Мои мысли лихорадочно метались. Что делать? Как выбраться? Он не отпустит. Он убил собственную мать. Что ему стоит сделать со мной то же самое? Нужно было говорить, давить, найти слабое место. — Я люблю тебя, Курт, — сказала я, и слова полились сами собой, ложные, отчаянные. — Я всегда тебя любила. Не как друга. По-настоящему. Я просто боялась сказать. Пожалуйста, не делай этого. Давай просто уедем. Ты и я. Забудем обо всём. Начнём новую жизнь.       Он смотрел на меня долго, не моргая, и я не могла понять, верит ли он. Потом его лицо медленно изменилось. Улыбка стала мягкой, почти нежной. Он протянул руку и коснулся моей щеки. — Я знал, — прошептал он. — Я всегда знал, Биби.       И он наклонился и поцеловал меня. Его губы были сухими, неловкими, и целовался он так же, как делал всё — неумело, но с отчаянной силой. Я стояла как вкопанная, не в силах оттолкнуть, не в силах ответить. Мой мозг кричал «беги!», а тело было парализовано ужасом.       Когда он отстранился, он взял мою руку. Его ладонь была влажной. — Пойдём, — сказал он. — Я тебе кое-что покажу.       Он повел меня по коридору, к своей комнате. Я шла, как во сне, глядя на его спину, на его растрёпанные волосы. Он не собирался меня убивать? Он был уверен, что я его люблю. Что я на его стороне. Он хотел меня. И в этот момент я поняла. У меня был выбор. Быть убитой, как его мать. Или... остаться. Сделать то, о чём говорила Изабелла в шутку. Трахнуться с Куртом, чтобы выжить. Какой абсурд...       Он ввёл меня в свою комнату. Она была такой, как я помнила — завалена старой техникой, проводами, книгами. Он посадил меня на свою кровать, на старое, покоробленное одеяло. Я сидела, не двигаясь, а он подошёл к двери и закрыл её на щелчок. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Моё сердце ухнуло вниз. Я оказалась в ловушке. В его комнате. В его мире. — Мы не должны, чтобы нам мешали, — сказал он, повернувшись ко мне. В его глазах всё ещё горел тот лихорадочный огонь, но теперь в нём смешалось что-то ещё — напряжение, предвкушение. — Это наш момент, Биби. Наш прорыв.       Мои мысли лихорадочно метались, как пойманные в сеть птицы. Изнасилует. Он точно изнасилует. Мой друг, мой Кики, который боялся даже заговорить с девушкой в школе, который краснел, когда я просто касалась его руки, сейчас смотрел на меня так, будто я была призом, который он заслужил после долгой борьбы. Он убил свою мать. «Тренировался». Что для него такое изнасилование? Ничего. Просто ещё один шаг к его цели. Просто часть «контента».       Но как? Как он может? Этот тихий, неуклюжий мальчик, который плакал, когда его обижали, который приносил раненых птиц и пытался их вылечить... Как он мог убить? Как он мог стать этим... существом, стоящим передо мной? Внутри меня билась отчаянная надежда, что это всё сон. Кошмар. Что я сейчас проснусь в своей кровати, Смоки будет мурлыкать у меня на груди, а телефон будет показывать сообщения от Курта.       Но он стоял здесь. Реальный. Он подошёл к своему столу, заваленному техникой, и взял в руки одну из камер. — Смотри, — сказал он, и его голос был полон гордости, как у ребёнка, показывающего новую игрушку. — Я всё настроил. Она будет записывать всё. С разных ракурсов. Мы сделаем это красиво, Биби. По-настоящему. Люди платят за подлинность. А что может быть подлиннее, чем любовь?       Он повернул камеру на меня. Красный огонек записи замигал, как злобный глаз. Я инстинктивно отшатнулась. — Не... не надо, — прошептала я. — Кики, пожалуйста, не надо снимать. — Почему? — он нахмурился, и в его глазах промелькнуло разочарование. — Это же часть нашего успеха. Мы должны показать им всё. Они должны увидеть, как мы любим друг друга. Это важно для канала.       Канал. Всё сводилось к этому проклятому слову. Я смотрела на него и понимала, что все мои мольбы, все мои попытки достучаться до его разума были бесполезны. Он жил в другой реальности. В реальности, где алгоритмы и подписчики были важнее человеческих жизней. Где любовь была просто темой для контента. — Кики, — я собрала всю свою волю, пытаясь говорить ровно, хотя внутри меня все дрожало. — Если ты меня любишь... если есть правда в том, что ты сказал... то ты не будешь снимать. Ты понимаешь? Это... это должно быть только между нами. Наше. Не для них. Для подписчиков. Для нас.       Он смотрел на меня, и я видела, как он борётся с самим собой. Часть его — та, что был моим другом Кики — хотела поверить. Часть его — тот монстр, который убил свою мать — хотела контент. Наконец он медленно опустил камеру. — Хорошо, — сказал он неохотно. — Без камеры. Но потом... потом мы снимем что-нибудь другое. Что-то не менее крутое. Договорились?       Я кивнула, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Я выиграла время. Ничего больше.