Co-Morbidity

«В данной статье описываются возникающие депрессивные симптомы у молодого мужчины, диагностированного с комплексным посттравматическим стрессовым расстройством, развившимся после ряда травм, случившихся до, во время и после его детства. Испытуемый, упоминаемый в статье как “AG”, проявлял ряд симптомов, характерных для депрессии: подавленное настроение, ангедонию, усталость, бессонницу, чувство вины и хроническую диссоциацию. AG был направлен на лечение после обращения в местное отделение неотложной помощи в связи с убийством его родителей, младшей сестры и ещё нескольких человек. В статье также даётся краткая история детства AG и тех травматических событий, которые привели к его госпитализации». Эндрю пошатнулся, приходя в себя, стоя на ногах; слова жгли его глаза. Он находился в тёмной комнате, но всё же мог читать строки на разложенных перед ним страницах. Он не понимал как, и при этой жгучей боли это уже не имело значения. «События, описанные выше, привели к госпитализации AG и последующему помещению его в закрытое психиатрическое отделение. В этот период он прошёл многочисленные обследования и курсы лечения, включая фармакотерапию, когнитивно-поведенческую терапию, психообразование и групповую терапию. Основное внимание в этих вмешательствах уделялось тому, чтобы помочь AG понять влияние перенесённых им травм и выработать более адаптивные способы совладания с ними. Однако, несмотря на достигнутый прогресс, сохраняющиеся симптомы остаются серьёзным препятствием для его выздоровления. Цель данной статьи — описать опыт психического заболевания AG, чтобы пролить свет на сложное взаимодействие травмы и депрессии. Кроме того, в статье рассматриваются потенциальные последствия этой взаимосвязи для разработки будущих психологических интервенций у лиц с комплексным ПТСР». Он чувствовал, будто кто-то медленно вращает комнату, и, сколько бы раз он ни спотыкался, ему так и не давали милости упасть на землю. «AG — 22-летний мужчина с длительной историей психических проблем. Его трудности начались ещё в раннем детстве и включали широкий спектр проявлений: агрессию, гиперактивность и импульсивность. В 12 лет его поведение ухудшилось ещё больше и привело к смерти одноклассника. Это событие стало крайне травматичным для AG и вызвало у него сильнейшее чувство вины и страдания. У него также начали проявляться симптомы комплексного ПТСР, включая навязчивые мысли и воспоминания об инциденте, а также постоянные диссоциативные переживания». Наконец, он сумел удержаться, вцепившись руками в стол, о существовании которого раньше не подозревал. В ушах звенело от тишины, и даже с закрытыми глазами страницы будто были выжжены на его сетчатке. «AG отмечает, что именно тогда началась его история с расстройством, связанным с употреблением психоактивных веществ, в частности алкоголя. Всё началось с кражи спиртного у отца, который, что примечательно, сам имел историю злоупотребления алкоголем. AG рассказывает, что поначалу алкоголь помогал ему справляться с депрессией, однако постепенно перестал действовать, хотя оставался основным способом совладания. В результате со временем его потребление алкоголя только возрастало». Он моргнул, пытаясь прояснить зрение, пытаясь сориентироваться, и всё нахлынуло вновь. Квартира, тела, Эшли. Где он? В тюрьме? «Симптомы AG резко ухудшились несколько месяцев назад после продолжительного периода изоляции во время карантина. Эта изоляция была вызвана рядом событий в доме, где он жил, что привело к нескольким месяцам затворничества вместе с сестрой, с которой он проживал. В этот период состояние AG продолжало ухудшаться, и он отмечает нарастающее чувство безнадёжности и суицидальные мысли. AG описывает неспособность справляться со своими эмоциями и сообщает о частых флэшбэках и кошмарах». Слова на мгновение остановились. Наконец-то. Его грудь тяжело вздымалась, он пытался дышать, но лёгкие не могли наполниться воздухом достаточно быстро, чтобы насытить его. Наконец, он смог выпрямиться, и его всё ещё дрожащие руки отпустили стол. Он попытался осмотреть комнату, лишённую света. Но звон в ушах был слишком громким. Мир вращался. Тьма будто пыталась поглотить его. «У AG также есть история родительского насилия и пренебрежения. Он сообщает, что мать часто подвергала его физическим наказаниям и что с самого раннего возраста он был вынужден самостоятельно заботиться о младшей сестре. Он также отмечает, что в доме чувствовал себя небезопасно, как будто всегда находился под угрозой причинения вреда. Он считает, что это способствовало его трудностям с привязанностью и эмоциональной регуляцией. У него также возникли серьёзные проблемы с самооценкой, и он отмечает, что ощущает себя “нелюбимым”». Он снова не мог дышать. Слова будто были напечатаны на стенах, на потолке, на полу. Он чувствовал их — словно они давили на его кожу, лёгкие, разум. Он был в камере. Он был в камере, и слова собирались его убить. И всё же чем больше он читал, тем яснее становилась комната. Это было суровое помещение, достаточно большое, чтобы вместить всего пару человек, а в углу стоял стол напротив металлической двери за его спиной. Он не мог заставить себя двинуться, пойманный в ловушку этой незнакомой комнаты, вынужденный читать слова, написанные на стенах, на полу, на потолке. Слова никогда не менялись, оставаясь холодными, стерильными утверждениями о всей его жизни. Это было, мягко говоря, невыносимо. Они не знали его. У них не было права делать предположения о нём. У них не было права судить его. Говорить ему, о чём он думает. Говорить ему, что он чувствует. Только он сам мог это знать. Он был тем, кого ранили, кого избивали, кем пренебрегали. Это было не его виной. Это было не его виной. Звон в ушах превратился в монотонный, бесконечный гул, и он уже не мог слышать ничего другого. Постепенно глаза привыкли к отсутствию света, и отдельные детали стали проступать. Он стоял в комнате для допросов, упершись в дешёвый стол, придвинутый к стене. Он был один, и тишина давила. «AG имеет сложную историю травмы, и его симптомы это отражают. Его состояние характеризуется всеобъемлющим чувством стыда и неполноценности. Он отмечает, что не может чувствовать себя в безопасности ни в какой ситуации и что у него нет контроля над собственной жизнью. Ему трудно доверять другим, и он испытывает чувство предательства, когда они подводят его. Ему также трудно формировать и поддерживать долгосрочные отношения. Он не способен выстраивать здоровые привязанности и испытывает трудности с управлением эмоциями так, чтобы это позволяло ему функционировать. Он склонен переживать эмоции в крайних проявлениях — либо до состояния сильных вспышек, либо до полной алекситимии». Он оглядел комнату в поисках выхода, но его не было. Он был заперт здесь со словами, написанными на стенах, на потолке и на полу. Он был заперт здесь, и слова собирались его убить. Куда бы он ни посмотрел, слова всё равно оставались, всё так же повторялись. Ему стало тошно. «Симптомы AG достигли своего худшего состояния недавно, когда во время параноидного эпизода, по его словам, он убил двух сотрудников службы безопасности и двух соседей, чтобы сбежать из квартиры, находящейся под городским карантином. Хотя это первое задокументированное убийство, совершённое AG, оно не было изолированным случаем. Впоследствии AG убил ещё нескольких человек, стремясь обеспечить безопасность себе и своей сестре, в частности — их родителям. В этот период AG испытывал выраженную диссоциативную амнезию и не может ясно вспомнить убийство своей сестры, погибшей в тех же обстоятельствах, что и другие жертвы. AG не удалось предоставить связного объяснения своим действиям или обстоятельствам, связанным со смертью его сестры». Как сочащаяся рана, слова вновь прекратились, и он остался один, пытаясь отдышаться, с бешено колотящимся сердцем и горящими лёгкими. Подняв голову, чтобы взглянуть на стену перед собой, Эндрю уловил силуэт кого-то по ту сторону, стоящего неподвижно и будто смотрящего прямо на него. Или это вообще был взгляд? Фигура никак не реагировала, и теперь он уже не был уверен, что это такое. Человек? Манекен? Иллюзия света? Галлюцинация? Как бы то ни было, эта фигура оказалась единственным другим присутствием в соседней комнате. Это было странное, зловещее ощущение. Он не понимал, зачем он здесь, кто этот силуэт, что он делает и как долго он там находился. Он не знал, сколько времени просидел так, просто наблюдая за этим существом, которое будто смотрело на него. И не знал, почему оба они оказались здесь. Постепенно Эндрю собрал в себе достаточно смелости, чтобы отвести взгляд от силуэта за стеклом и повернуться к двери, которую заметил раньше. Дверь была на месте, но наглухо закрыта, и с этой стороны даже не было ничего, напоминающего ручку. Сердце забилось быстрее; он попытался открыть её голыми руками, в последней глупой и отчаянной попытке, но она не поддалась. Он был в ловушке, даже когда его пальцы шарили по металлу в поисках несуществующей щели или зацепки. Это было безнадёжно, но он не мог остановиться — адреналин в крови заставлял его дрожать. Он должен был попытаться. Он должен был выбраться отсюда. Он должен был уйти от этого существа, которое смотрело на него. Которое судило его. Которое осуждало его. Он отвернулся от двери и снова огляделся в поисках хоть чего-то полезного. Потолок был настолько высоким, что словно не существовал вовсе. Единственное мутное окно находилось сбоку; в помещении не было ни света, ни кондиционирования, ни отопления. Комната была холодной, но не промерзшей, а стены покрыты облупившейся краской и пылью. С содроганием он прислонился к стене, пытаясь успокоить бешеное сердце, пытаясь хоть как-то подумать. Что ему делать в такой ситуации? Он просто старался дышать, зажмурив глаза так сильно, как только мог. Когда он откроет их, всё это должно исчезнуть. Но удача не пришла. Ему не повезло. Совсем. Когда он снова открыл глаза, существо всё ещё было там — всё ещё смотрело в комнату, даже если он так и не мог понять, куда именно были направлены его глаза. Его лицо исказилось в гримасе ярости, он злобно уставился на силуэт, напрягая взгляд до предела. Существо не отреагировало на его злость. Оно не дрогнуло. Оно не двинулось. Оно лишь продолжало смотреть — и это злило его ещё сильнее. — Чего, блядь, ты пялишься? — заорал он в окно. — Чего тебе нужно? Ответа не последовало. Эндрю подошёл к стеклу и со всей силы ударил по нему ладонью — гулкий звук эхом прокатился по комнате. — Я сказал, чего, блядь, тебе нужно?! Фигура не шелохнулась. — Эй, ублюдок, я с тобой разговариваю! Ответа не было. — Да пошёл ты. Ему было плевать. — Я сказал — пошёл ты! — взревел Эндрю, стиснув зубы. — Да пошёл ты нахуй, ублюдок! Его ярость нарастала с каждым словом, но силуэт оставался неподвижным. Он даже не был уверен, дышит ли тот, или это очередной обман мутного света. Его ладонь сползла по стеклу, а рука сама сжалась в кулак. Ещё один глухой удар эхом разнёсся по комнате, когда он другой рукой ударил по стеклу, навалившись на него всем телом и продолжая вглядываться в силуэт. — Где, блядь, Эшли? — спросил он, голос стал тише, надломленнее. — Что ты с ней сделал? Ничего. — Я убью тебя, — прошептал Эндрю, голос его зазвучал как злобное шипение. — Я, блядь, убью тебя, ты ёбаный урод. Фигура даже не моргнула — если вообще могла. Эндрю не был уверен, есть ли у неё глаза. Он даже не был уверен, настоящая ли это фигура. Он не был уверен, реально ли всё происходящее. Они ещё какое-то время стояли так, глядя друг на друга сквозь мутное стекло. Раздражённый, он отступил от панели на шаг, всё ещё прижимая ладони к стеклу, но взгляд упал вниз, к его ногам. Он больше не мог смотреть на эту штуку. Слишком тяжело. Слишком, блядь, тяжело. Эндрю отвернулся, проводя руками по лицу. Он не имел ни малейшего понятия, что, чёрт возьми, тут происходит, и не знал, как долго он был заперт в этой комнате. Он не знал, где находится и с кем — если вообще с кем-то. Он не знал ничего. Даже того, почему оказался в беде. Разве это не было похоже на дом? Проведя ногтями по лицу, он снова опустил взгляд вниз. Раньше он этого не заметил, но по мере того как комната постепенно становилась яснее, детали начали проступать. На полу рядом со столом лежала куча рваных листов бумаги, будто кто-то в спешке разорвал документ. На обрывках были слова, буквы сливались в хаос, но всё это явно было частью чего-то большего. Не задумываясь, он начал поднимать кусочки и складывать их на стол. Он не знал, что там написано, но это было неважно. Он собирался узнать. Сам процесс подбора обрывков тянулся как вечность, и вот он уже стоял на четвереньках, вглядываясь, чтобы не упустить ни клочка. После трёх обходов камеры для допросов он был уверен, что собрал всё. Ведь всё равно больше нечего было делать в этой комнате без света, особенно под взглядом неподвижной фигуры, словно он был крысой в клетке. Это было медленно, мучительно, и уже после того, как он сложил всего пару фрагментов, его мысли начали блуждать. Что он делает? Зачем он это делает? Что значит этот документ? Кто его написал? Где Эшли? Где они? Как они сюда попали? Реально ли всё это или он окончательно едет крышей? Последний вопрос казался самым уместным. Его руки дрожали, пока он работал, куски бумаги медленно складывались в слова. Он не мог остановиться. Не раньше, чем узнает наверняка. Это был единственный способ не дать тревоге полностью сожрать его. Он действовал осторожно, выравнивая фрагменты, следя, чтобы каждая буква совпадала. Ему понадобился целый час, чтобы собрать первый блок текста. «Следует отметить, что у AG есть история романтического и сексуального влечения к своей сестре. AG сообщает, что его сестра была его первой влюблённостью и что с подросткового возраста у него возникали сексуальные фантазии о ней. Он также отмечает, что испытывает сильное чувство вины и стыда по поводу этих чувств и что, как результат, он не способен выстраивать значимые романтические отношения с другими людьми. Кроме того, он сообщает о переживаниях ревности и собственничества по отношению к сестре. Он утверждает, что осознаёт неподобающий характер этих чувств, но не может остановить их». Желудок Эндрю скрутило, когда он прочёл эти строки. Словно кто-то вцепился рукой ему в сердце и сжал его. В глазах всё поплыло, и ему пришлось взять паузу, едва удержавшись от того, чтобы не вырвать прямо на пол рядом с собой. Комната снова закружилась, и он вцепился в стол, чтобы удержаться. Несмотря на то, что эти слова убивали его, он должен был знать. Он должен был узнать, что написано в остальной части документа. Он должен был понять, какого чёрта они пишут про него и Эшли. Эндрю глубоко вдохнул и продолжил. Его руки дрожали, но движения постепенно становились увереннее. Чем больше он собирал, тем сильнее чувствовал, что теряет рассудок. Возможно, это и было единственным логичным выводом. «Отношения между AG и его сестрой характеризуются как крайне близкие: они часто спали в одной постели, а AG был её основным опекуном. AG также описывает сестру как свою “родственную душу” и утверждает, что между ними существует “глубокая связь”, выходящая за рамки традиционных отношений. Несмотря на это, AG сообщает, что никогда не действовал в соответствии со своими чувствами и что между ними никогда не было сексуального контакта». Было почти невозможно сдержать тошноту от отвращения, когда он читал о себе такие вещи, от чувства, что кто-то посторонний написал это про него, от страха того, что будет дальше. «Привлечение AG к сестре, вероятно, является следствием его детского опыта и травм, которые он пережил. Мать подвергала его насилию и часто оставляла его одного заботиться о себе и сестре. Отец также часто пренебрегал им, предоставляя выживать самому. В результате у AG развилось чувство единоличной ответственности и обязанности по отношению к ней». Ещё один кусочек страницы был вставлен в пазл, слова стекали по строкам, бумага отсырела от слёз, что катились по его лицу. Эндрю снова пришлось остановиться, вытереть сопли, что текли из носа. Он плакал? С каких пор? Одна только мысль о том, как он сейчас выглядит, злила его ещё сильнее. Он был заперт в этой маленькой коробке, и всё, что мог — это рыдать, как маленький мальчик. Жалко и жалко. Держать бумагу на месте было мучительно — слова плавали перед глазами. Болела голова. Болели руки. Болело сердце. Он хотел остановиться. Хотел закричать. Хотел ударить по стеклу. Хотел умереть. Ярко-зелёные глаза сжались, будто от этого можно было вычеркнуть комнату из существования. Света всё равно не было, но даже с закрытыми веками он видел всё так же ясно, будто они были открыты. Комнату. Стол. Зеркало. Фигуру по другую сторону. Документ, всё ещё разрозненный перед ним. Слова, всё ещё разрозненные перед ним. Слова, всё ещё разрозненные в его голове. Это не исчезнет, Эндрю. Грудь вздрагивала от прерывистых вдохов, глаза вновь распахнулись, словно от этого кошмар мог закончиться. Фрагменты всё сильнее размазывались, и он едва мог подобрать нужные. Текст становился всё менее разборчивым, и он начинал бояться, что не сможет завершить документ. Если раньше процесс казался долгим, теперь он был вечностью. Он не понимал — комната сжимается, воздух становится реже или он сходит с ума? Но что-то должно было измениться. Он больше не мог этого выносить. Бумаги изменились. Это были уже не напечатанные листы, а рукописные записи, сделанные ручкой. Резкая перемена сбила его с толку — он не мог понять, упустил ли это раньше или нет, но теперь это не имело значения. Оно было здесь, и ему приходилось иметь с этим дело. «Несмотря ни на что, и после того, как всё сказано и сделано. В конце дня и на краю рассудка. Есть ты. Всегда ты. Бесконечно ты. Грустная, жалкая, утомительная, никчёмная — центр моего мира, ты. Ты, с зубами в моём сердце. Ты — недосягаемая и недоступная». Он написал это… даже не помнил когда. Казалось, его мысли уплывали с каждым прочитанным словом. За годы он создал тысячу подобных стихов в её честь, каждый пылал в памяти несколько дней, а потом исчезал в пустоте. Это было не в первый и не в последний раз, когда он изливал душу в никуда, слишком боясь признаться ей в своих чувствах. «Твоя рука на моём плече, твои губы на моих, твоё дыхание у моей шеи, твои пальцы в моих волосах. Это было единственное, что делало меня счастливым. Ты, что улыбалась мне, говорила, что мы созданы друг для друга. Что я был тем, кого ты хотела, единственным, кого любила. Тем, за кого ты была бы готова отдать жизнь». Письмо продолжалось, слова спешно выведены на дешёвой бумаге блокнота. «Я ничего не мог поделать. Не мог не любить тебя. Не мог не хотеть быть с тобой. Не мог не мечтать о тебе и о том, чтобы быть рядом. Не мог не думать, сколько всего я готов отдать ради тебя. Сколько пожертвовать ради тебя. Сколько сделать ради тебя. Сколько убить ради тебя». Это было как песня, застрявшая в голове на долгие годы, и вот он слышал её снова. Почерк был его. Чувства, изливавшиеся на бумагу, были его, даже если он не помнил, как писал это. «Ты была единственным, что делало меня счастливым. Единственным, что мне было небезразлично. Единственным, за что я бы сражался. Единственным, за что я бы умер. Я был готов на всё, чтобы быть с тобой, чтобы обладать тобой. Чтобы быть тем, кого ты любишь и хочешь. Тем, кто тебе нужен, и без кого ты не можешь жить. И я был готов на всё, чтобы сделать тебя счастливой». Слёзы застилали его покрасневшие глаза, он почти не видел, но в какой-то момент понял, что блокнота больше нет, лишь плоская металлическая поверхность стола отражает его жалкий силуэт. Его взгляд впился в тень напротив, мысли хлынули в голову, как вода в тонущий корабль. «Но было то единственное, чего я не мог тебе дать. Единственное, чем я не мог быть для тебя. Единственное, чего я не мог осуществить. И это то, что мы никогда не сможем быть вместе. Что мы никогда не станем чем-то большим, чем были. Что мы никогда не сможем стать тем, чем хотели быть». Пальцы вцепились в стол, глаза сузились на очертания фигуры за стеклом. Болела грудь, болели глаза, болела голова. Болело всё. Это было несправедливо. Это было неправильно. Почему он должен так страдать? Почему должен так чувствовать? Почему должен быть так чертовски одинок? «Это не то, чего мы хотели. И это не то, с чем мы собирались смириться». Эндрю не мог сдержать рыдания, терзавшие его тело. Это была та правда, от которой он годами пытался убежать, та, от которой скрывался. Что бы он ни говорил, как бы ни отрицал и как бы ни убеждал себя в обратном — Эшли всегда будет частью его. Он всегда будет любить её, несмотря ни на что. «И это не то, с чем мы будем жить». Нет. Нет, не будет. Она умерла. Он убил её, даже если не помнил этого. Единственный человек, о котором он по-настоящему заботился. И единственный, кто по-настоящему любил его в ответ. «И теперь мы будем вместе в земле. И я буду оберегать её от всего и всех, кто когда-либо хотел причинить ей боль или отнять её у меня. А она будет оберегать меня от всего и всех, кто когда-либо хотел причинить мне боль или отнять меня у неё. Мы будем в безопасности навсегда, и мы будем счастливы. И мы никогда не будем врозь». Слёзы не останавливались. Боль не останавливалась. Скорбь не останавливалась. И он не мог перестать думать об этом. Не мог перестать чувствовать это. Не мог перестать помнить. Не мог перестать скучать по ней. Воздух разрезал его крик — крик ярости, печали, сожаления, всего сразу. Это был крик отчаяния, крик мучения, долгий, пронзительный, и он не прекращался, пока голос не сорвался. И даже тогда этого было мало. Эндрю поднялся с какой-то звериной силой, о существовании которой раньше не знал, и ударил кулаком по стеклу снова, и снова, и снова. Он не остановился, пока на зеркале не осталась кровь, пока костяшки пальцев не разошлись, пока кости в пальцах не сломались, а боль не прострелила всю руку. И даже тогда этого было мало. Его лицо исказилось в оскале, и он снова, и снова, и снова бил кулаком по зеркалу, пока рука не онемела, а стекло не покрылось трещинами. И даже тогда этого было мало. Он продолжал бить по зеркалу, трещины расползались, кровь текла свободно из его рук. — Я ТЕБЯ, БЛЯДЬ, УБЬЮ! — заорал Эндрю. — Я ТЕБЯ, БЛЯДЬ, УБЬЮ, УРОД! Он прервался, чтобы выдохнуть ещё один крик боли и ярости, прежде чем ударил снова, и трещины стали шире, и стекло начало прогибаться внутрь. Обе его руки были мокрыми от крови, смешанной с осколками, что всё глубже впивались в кожу. — ТЫ ТРУП, БЛЯДЬ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! — его крик был сырым, первобытным, животным. Ярость, ненависть, злость, печаль, сожаление и одиночество вырывались наружу, и он не мог остановиться. — ТЫ ТРУП! ТЫ ТРУП! ТЫ ТРУП!! — он бил снова, трещины росли, кровь лилась быстрее, стекло начинало отходить от рамы. И затем, последним ударом, оно разлетелось вдребезги, и его рука пробила преграду. По ту сторону оказался труп в тюремной робе, с мешком, наброшенным на голову. Бледный, худой мужчина. Он не видел виселицы, которая должна была быть вокруг тела, лишь верёвка, обвивающая его шею, тянулась вверх бесконечно. Под ногами не было пола, сверху не было потолка, только бескрайняя тьма, в которой парила фигура. Он не видел лица мужчины, но мешок был пропитан кровью, капающей с нижнего края, словно он висел там уже не меньше часа, и теперь кровь начинала свёртываться в холодном воздухе. Его руки были связаны за спиной, наручники впивались в кожу. Тело было неподвижным, голова опущена, плечи безжизненно повисли. Эндрю не видел его глаз, но знал, что те смотрят прямо на него. Он ощущал этот взгляд, тяжесть приговора. Но теперь он мог что-то с этим сделать. Движениями, которые больше не принадлежали ему, левая рука обхватила длинный осколок стекла, застрявший в ладони. Он поднял руку вверх, и осколок начал медленно пилить тюремную верёвку, волокна рвались и отделялись, пока он работал орудием. Он слышал, как нити лопаются, как верёвка натужно скрипит, но процесс был мучительно долгим. Он слышал, как его собственная кровь капает на землю, слышал собственное дыхание, слышал стук сердца в ушах. Не было никакого удовлетворяющего щелчка, никакого облегчения. Лишь слабое чувство, что всё закончилось. Затем Эндрю полетел назад, в темноту. Осколок выскользнул из пальцев, и он падал, падал в дымчатую пустоту, пока не перестал ощущать вообще ничего.