Co-Morbidity

Долгая ночь переходит в еще более долгое утро. Дождь не прекращается. Эшли не отпускает. Эндрю продолжает пытаться быть тем, кем он не является, пока силы не иссякают. Где-то между «здесь» и забвением плотина дает трещину. — Я попаду в ад, — сказал Эндрю тихим голосом, обжигая ее горячим дыханием. — И ты отправишься в ад вместе со мной. Эндрю не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя отдохнувшим. Всегда были те несколько блаженных секунд после пробуждения, когда мысли замирали и боли не было. Но затем неизбежно мозг включался, напоминая ему о том, что он, вообще-то, жив. Что он проснулся. Он лежал на диване с закрытыми глазами, пытаясь заставить себя просто перестать думать. Просто снова уснуть, провалиться в беспамятство. Он не хотел думать, не хотел чувствовать. Он не хотел находиться в этом доме, в этом городе, на этой планете. Он не хотел существовать. Пока он лежал, он слышал, как дождь барабанит по крыше, как снаружи завывают порывы ветра и как время от времени скрипит дешевый дом под их напором. Но он также слышал дыхание Эшли и чувствовал ее вес на себе. Вместо привычного раздражения эта тяжесть на груди казалась ему утешительной. Веки Эндрю дрогнули, и мир обрел четкость. Единственным источником света в комнате был тусклый, мерцающий телевизор; шум дождя заглушал голоса с экрана. Эшли, вероятно, включила его перед тем, как отключиться, а он так и не удосужился его выключить. Ему было плевать на счета за электричество. Это было не его жилье. Он сфокусировал взгляд на потолке, рассматривая пятна от воды, которые медленно ползли по стене. Это были буро-желтые разводы; он был уверен, что они там уже много лет, но заметил их только сейчас. Ему хотелось пошевелиться, встать, сделать что-нибудь, но он не мог. Он ненавидел себя за то, что ему не наплевать на это существо у него на коленях, и за то, что он боится потревожить ее сон. Он чувствовал ее дыхание на своей шее, ее пальцы были переплетены с его пальцами, ее тело прижималось к нему, и ее тепло впитывалось в его кожу. Глядя на нее, он чувствовал подъем и опускание ее грудной клетки, мягкий стук ее сердца, бьющийся в унисон с его собственным. Эшли была жива. И она была в порядке. А значит, и он был в порядке. Сколько он вообще спал? Когда они легли в постель? Какой сегодня день? Он услышал, что ее дыхание стало мягче — обычный признак того, что она начинает просыпаться. Ее нос дернется, и она начнет возиться у него на коленях. Она прижмется к нему еще сильнее, и у него не будет выбора, кроме как обнять ее, утешить и защитить. И по какой-то причине это приносило ему больше радости, чем он мог описать. Вскоре она зашевелилась на его коленях и приоткрыла глаза. Ее ярко-розовые глаза встретились с его тускло-зелеными, и она улыбнулась, а ее лицо озарилось светом: «Привет, Энди». Голос был тихим, чувствовалось, что она еще наполовину спит. «Ты что, опять смотрел, как я сплю?» — поддразнила она, уткнувшись лицом в его грудь. Засранка, — подумал он про себя, и на лице, вопреки воле, появилась ухмылка. — Да, ты чертовски уродливо спишь, — проговорил он вполголоса, не в силах перестать перебирать ее волосы пальцами. — Я просто проверял, не подавилась ли ты слюной или типа того. — Эй, когда закончишь пялиться на меня — я хочу есть. Можешь приготовить что-нибудь? — спросила она, глядя в сторону кухни, хотя он знал, насколько там пусто. — Я хочу завтрак. Что-нибудь по-настоящему сытное: блины, или вафли, или гренки, бекон, яйца… что угодно. — Она зевнула, обдав его шею горячим дыханием. — Что-нибудь вкусненькое. Он не ел уже несколько дней; его все еще мутило от почти непрекращающейся панической атаки, в которой он жил. От мысли о еде его тянуло вырвать, а в горле появился кислый привкус. Глядя на нее, он гадал, поймет ли она, насколько другой должна быть их жизнь отныне. Что им обоим придется привыкнуть к мысли о жизни впроголодь, чтобы растянуть их жалкие гроши еще на пару дней. — Может, тогда обед, — продолжила она, игнорируя его молчание. Она говорила что-то еще, но он уже перестал ее слушать. Снаружи все еще шел дождь, заглушая всё остальное. Вдалеке слышались раскаты грома, а в окне мелькали вспышки молний, но мир был настолько неподвижен, что казалось, будто время остановилось. Он все еще чертовски устал. Глаза закрылись, сознание поплыло, и на мгновение он обрел покой. Когда он снова открыл глаза, Эшли пристально смотрела на него, ее лицо было в нескольких дюймах от его собственного. — Ты меня слушаешь, придурок? Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать происходящее; он не мог оторвать взгляд от ее поджатых губ. — Я… что? — наконец выдавил он хриплым голосом. Она закатила глаза и отстранилась, усевшись на его коленях чуть выше. — Я спросила, не хочешь ли ты заняться чем-нибудь сегодня, но, похоже, ты был слишком занят мечтами обо мне, чтобы обращать внимание. — Голос ее звучал игриво, но он чувствовал скрытое за словами обвинение. Он не сразу ответил, не зная, что сказать. В голове было пусто; он не мог думать ни о чем, кроме тепла ее тела, и эта единственная мысль заглушала тысячи других. Он чувствовал ее запах — аромат шампуня и пота, всё то, что составляло её суть. Он видел, как двигались ее глаза, когда она изучала его лицо, как ее взгляд метался туда-сюда, словно она пыталась прочитать его мысли и разгадать его. Этот взгляд был ему хорошо знаком, и он его ненавидел. Это значило, что она о чем-то думает, и он не был уверен, о чем именно. А это означало, что она попытается заставить его сделать то, чего он делать не хочет. — Что ты задумала? — наконец спросил он почти шепотом. Она ухмыльнулась, и он не мог не заметить, как загорелись ее глаза и как лицо расцвело в улыбке. Она была прекрасна, и он ненавидел себя за эти мысли, но ничего не мог с собой поделать. Она потянулась к его голове, пропуская мягкие пальцы сквозь его гладкие черные волосы. Она играла с кончиками, накручивая их на пальцы, и он чувствовал тепло ее кожи. Это было почти идеально — ее лицо совсем рядом. Пока ее вторая рука не залепила ему подзатыльник. Мечтательная улыбка сменилась привычной раздраженной гримасой. — Перестань вести себя как тряпка и обрати на меня внимание. Он тихо застонал и потер место удара. Он ведь и так внимательно ее слушал, разве нет? Какого черта ей еще от него нужно? — Что тебе от меня надо? — пробормотал он, снова закрывая глаза; его пальцы все еще были запутаны в ее волосах. Она раздраженно фыркнула и закатила глаза. — Я голодна, — сказала она, соскользнув с него. Внезапная потеря тепла стала почти невыносимой. Из-за боли в голове он не сразу осознал, что Эшли вчера вовсе не блефовала. Но вот она стояла над ним, подбоченившись, с самым серьезным выражением лица, которое он когда-либо видел. Голая. Конечно, он видел ее такой не в первый раз. Даже не в первый раз за неделю. Но то, как слабый свет от телевизора отражался на ее бледной коже и изгибах тела, как волосы рассыпались по плечам и как она смотрела на него — этим пристальным взглядом, от которого казалось, что она видит его насквозь… Мысли в его голове убьют его, он был в этом уверен. Или, может быть, это сделает его сердце, бешено колотившееся в груди под ее взглядом. Твою мать. Ему нужно было сказать что-то, что угодно. Но он не мог. Выражение ее лица не менялось; она продолжала сверлить его взглядом. — Я хочу чего-нибудь вкусного. Мне плевать, чего именно. Я просто хочу съесть то, что не является тем дешевым дерьмом, которое ты купил только потому, что у него истек срок годности. С этим он не мог спорить. Она была права. То, чем они питались, было далеко не полезным, и это был лишь вопрос времени, когда кто-то из них заболеет от такой дряни. — Ладно, — сказал он со стоном, приподнимаясь на локтях. — Дай мне секунду, чтобы… Эшли никогда не отличалась терпением. В раздражении и от голода она решила сдернуть одеяло со своего брата — она часто так делала, чтобы позлить его. Но на этот раз он не ожидал подвоха. Он вздрогнул от внезапного порыва холодного воздуха, тут же вжавшись в подушки и обхватив себя руками в тщетной попытке согреть свое худое тело. Она крепко прижала одеяло к себе, выпрямившись и закрыв глаза, словно кошка, хвастающаяся добычей. — Сначала иди отмой свою грязную задницу, — ее розовые зрачки сверкнули, когда она открыла глаза. — И… ни хрена себе, Эндрю, да у тебя встал! — хихикнула она, указывая пальцем между его ног и набрасывая одеяло себе на плечи. Ох. И правда. Эндрю в шоке уставился на себя, его лицо вспыхнуло от смущения. Ткань его боксеров была туго натянута, очертания головки его члена были отчетливо видны сквозь материал. Щеки горели; в груди закипала странная смесь гнева, стыда и неловкости. Он немедленно подтянул колени к груди, пытаясь спрятаться от нее. Но она все еще смотрела, приковав взгляд к его паху с порочной ухмылкой на лице. — Эшли, — произнес он низким, дрожащим голосом, — не надо. — Что? — невинно пожала она плечами, отступая на шаг и придерживая одеяло. — Я просто думаю, что это довольно забавно. Он видел, как она смотрела на него — широко раскрытыми глазами, полными озорства. Конечно, она будет изводить его из-за этого. Она всегда так делала. Она будет высмеивать его за то, что он мужчина и у него есть мужские потребности. Как будто у нее не было своих. Это было не в первый раз. И даже не в сотый. И не в последний. Но в том, как она смотрела на него сейчас, было что-то иное. В ее взгляде читалось нечто большее, чем просто праздное любопытство. — Просто верни мне это чертово одеяло, — пробормотал он, не сводя с нее глаз. — Нет, — покачала она головой, и ее ухмылка стала еще шире. — Я не верну его, пока ты не пойдешь в душ, грязный мальчик. — В ее голосе слышалась неприкрытая насмешка. — Я хочу, чтобы ты был чистым, когда поведешь меня обедать. По какой-то причине единственным словом, которым Эндрю мог описать ее лицо в этот момент, было «милое», и от этого слова его подташнивало. Это не было комплиментом. Так говорят о щенке или младенце, а не о взрослой женщине, которая стоит перед тобой голышом и ухмыляется как идиотка. Не говоря уже о том, что она его шантажировала. — Серьезно, — сказал Эндрю, чье лицо все еще пылало от гнева и стыда, — просто верни одеяло, и я пойду в душ. — Не-а, — ответила Эшли, звонко подчеркнув отказ и расплываясь в улыбке. — Я хочу, чтобы ты встал, прошел через весь дом и пошел в душ. — Я не буду этого делать. — Будешь, — уверенно заявила Эшли, а в ее глазах заплясали чертики. — Если только не хочешь попробовать отобрать его силой. — Она демонстративно опустила взгляд на его пах. Сука! Он не мог забрать у нее одеяло. Не приближаясь к ней и уж точно не касаясь ее. Он и так был на пределе, его тело молило о какой-то разрядке, и если бы она коснулась его… Если бы она просто подошла достаточно близко… Он не был уверен, что сможет удержаться от какой-нибудь глупости. Например, повалить ее и отыметь как последнее ничтожество. Черт, не делай этого, Эндрю. Хуже всего было то, что он знал: она позволит ему. Он видел, как она на него смотрит и как ведет себя рядом с ним. Он знал, что она не будет против. Ей это могло даже понравиться. Но это не значило, что он должен это делать. Он был подонком, монстром и заслуживал смерти. Он знал это. Но это не значило, что он должен ломать ее жизнь еще сильнее. — Ладно, — сказал он безэмоционально, натягивая привычную маску безразличия. У него не было выбора, совсем никакого. — Твоя взяла. Ты, черт возьми, победила. Оставляй себе это гребаное одеяло. — Я знаю, — бросила Эшли и уронила одеяло на пол, будто оно ее никогда и не интересовало. — А теперь вали в душ, грязный ублюдок. Одним словом — он хотел ее убить. Одним предложением — он хотел швырнуть ее на пол, втиснуться между ее бедрами и заставить пожалеть о том, что она вообще смеет так с ним разговаривать. Но вместо этого Эндрю медленно и болезненно поднялся на ноги. Он был в ярости, но это не отменяло того факта, что у него все еще стояло и головка члена касалась мягкой кожи живота при каждом шаге. Просто убей себя, Эндрю. Не предпринимая ничего, он повернулся к ней спиной и направился в сторону ванной под доносившееся сзади хихиканье. — Тебе придется включить холодную воду! — дразнила Эшли певучим голосом. — Или, может, тебе придется просто подрочить там. СНОВА! Он ничего не ответил; его ступни шлепали по холодному кафельному полу ванной, пока он наконец не добрался до безопасного места. Звук гулко отдавался от стен. Он захлопнул за собой дверь, и от громкого стука она зашлась в радостном смехе. — Развлекайся! — крикнула она, и ее голос стал тише за закрытой дверью. — Не заляпай спермой мое полотенце! Он прижался к двери так, будто боялся, что она попытается войти силой, и нащупал пальцами дешевую защелку на ручке. Эндрю почти ничего не видел: занавески на окне были плотно задернуты, а серое небо снаружи делало комнату тусклой. На мгновение воцарилась тишина, и Эндрю мельком увидел свое отражение в зеркале. Первое, что он заметил — его лицо было красным, а глаза широко распахнуты, но при этом он выглядел так, будто его сейчас вырвет. Он все еще был без рубашки, волосы спутаны, кожа бледная, мешки под глазами стали еще заметнее. Он никогда еще не был так благодарен темноте. Она скрывала все эти изъяны. В глубине души он был почти удивлен, что Эшли не попыталась пойти за ним в ванную. Впрочем, обычно она этого не делала, потому что, несмотря ни на что, Эндрю был физически сильнее и просто вытолкал бы ее. Или обливал бы холодной водой, пока она не ушла бы сама. Дверь не была особо толстой, но попыток войти не было. Ни стука. Ни криков. Только тишина и стук собственного сердца в ушах. Он чувствовал, как пульсирует кровь, как под кожей нарастает жар. Он сойдет с ума, если это продолжится. Он на секунду облокотился на раковину, чувствуя прохладу фарфора кожей рук. Его все еще трясло; в груди перемешались ярость и возбуждение. Ему нужно было успокоиться, сделать несколько глубоких вдохов, прийти в себя. Но чем больше он старался, тем труднее это становилось. Казалось, мозг просто кричал ему: «Трахни ее». Швырни на пол, раздвинь ноги и войди в нее. Имей ее как гребаное животное. Такие мысли посещали его и раньше. Они всегда были там, таились на задворках сознания, шептали, шипели, издевались. Но никогда это не было так сильно. Никогда еще они не были такими властными. Казалось, он не мог думать ни о чем другом, а остальной мир окончательно перестал существовать. Он не помнил, как снял боксеры, но они все равно упали кучей на пол; его рука потянулась к шторке и резко отдернула ее. Он не помнил, как включил горячую воду, не помнил, как залез в ванну. Все, что осталось в памяти — это ощущение воды, стекающей по телу, и шум душа, приглушенный паром. А затем — чувство того, как рука скользнула по груди вниз, между ног, сжимая основание члена. Эндрю застонал и зажмурился; его пальцы начали двигаться, поглаживая ствол, а большой палец тер головку. Это было неправильно. Это было отвратительно. Но он не мог остановиться. Он потерялся в этих ощущениях, в жаре и удовольствии, пульсирующем в венах от работы собственной руки. Вскоре он уже тяжело дышал, прижавшись лицом к плитке, выгнув спину и толкаясь бедрами в ладонь. Вода каскадом лилась по его спине, капли бежали по коже, и он чувствовал покалывание во всем теле: наслаждение нарастало, мышцы напрягались. Ощущение горячей воды на коже было спасительным — его худощавое тело слишком привыкло к холоду, царившему снаружи. Он не мог соображать здраво, не мог думать вообще — ощущения переполняли его. Дыхание стало тяжелым, тело двигалось само по себе, а разум отключился. Свободной рукой он вцепился в кафельную стену, вонзаясь ногтями в керамику, а пальцы ног поджимались на скользком дне ванны. Он гадал, часто ли она представляет его таким. Трогает ли она себя прямо сейчас, думая о нем, фантазируя о нем? Или она просто сидит в гостиной, переключая каналы и совершенно забыв о его существовании? Он не знал, какой из вариантов хуже. Рука скользнула ниже, пальцы коснулись бедра, бедра инстинктивно подались вперед. Зеленые глаза снова закрылись, он издал тихий шипящий звук, дыхание стало коротким и прерывистым. Он сжал член крепче, движения стали быстрее и неистовее. Этого было мало. Разум мутился, мысли вихрем кружились в голове, вспыхивали образы. Обнаженное тело Эшли. Ее влажные, мягкие губы. Ее бледная, гладкая кожа. То, как она на него смотрела. Его пальцы сжались в кулак, ногти впились в кожу, а другая рука продолжала ритмично двигаться. Он не мог думать. Не мог дышать. Не мог говорить. Все, что он мог — это чувствовать. Он чувствовал воду на теле и пар, валящий из душа и заполняющий маленькую комнату. Он чувствовал, как тело напрягается, как удовольствие достигает пика, как нарастает давление. Сколько бы раз он ни твердил себе, что это патология, сколько бы ни спорил с собой — женщиной, о которой он думал в момент кульминации, была не его бывшая девушка, которую он знал годами, и не одна из тех случайных партнерш на одну ночь. Это была Эшли. А затем пришла разрядка — экстаз взорвался внутри него, волна ощущений пронеслась по телу. Его спина выгнулась, колени подогнулись; он чувствовал, как все тело дрожит, омываемое волнами блаженства. Рот открылся в беззвучном крике, глаза плотно закрылись, и все существо его трепетало. Это была она. Всё, о чем он мог думать — это она. И это он был сверху, её ноги обвивали его талию, его плоть была внутри неё, их тела слились воедино, губы сплелись в поцелуе, руки блуждали, а разумы, тела и души были связаны. Это была она — и это был он. И это было всё, чем они являлись, и всё, чем они могли бы быть. Это была она, и это был он. И это был рай. То видение, которое они разделили тогда, в спальне родителей — видение, которое он никак не мог выкинуть из головы. Ведь он тоже этого хотел, верно? А чего хотела она? Чтобы они вдвоем были вместе, навсегда, неразлучны. Эйфория, бегущая по его венам, была лишь бледным подобием того, что он чувствовал в том видении — того экстаза, который он ощущал, будучи с ней. Его глаза были широко распахнуты, зрачки расширены, кожа покрыта мурашками, сердце бешено колотилось. Грудь тяжело вздымалась, дыхание было прерывистым, а сверху на него лилась вода. Даже когда его накрывает оргазм, его рука продолжает двигаться, а другая вцепляется в стену для поддержки, царапая пальцами кафель. Он чувствовал себя слабым, изможденным и опустошенным; силы покинули его, колени подкашивались. Он сполз вперед, прижавшись лбом к плитке, глаза затрепетали и закрылись, а разум и тело всё еще содрогались от интенсивного удовольствия, только что пронзившего его. Он чувствовал себя грязным. Больным. Порочным. Но, боже, как же ему было хорошо. Спустя вечность его дыхание наконец замедлилось, а сердцебиение пришло в норму. Он сделал несколько глубоких вдохов; вода всё еще била по нему, а тепло успокаивало напряженные мышцы. Мысли никуда не делись, стыд и вина всё еще кружились в голове, но на этот раз это было терпимо. Пока что. Он не знал, сколько простоял так под теплой водой, с пустым разумом и обессиленным телом. Он понимал, что пора выходить, выключить душ и собираться, но не мог заставить себя пошевелиться. Поэтому он просто оставался там, позволяя воде смывать стыд, вину, боль, разочарование, гнев, печаль и всё остальное. Это было очищением. Катарсисом. Он мог бы сидеть так вечно: горячая вода бьет по плечам, пар окутывает, как одеяло. Впервые в жизни ему было уютно и спокойно. Он почти чувствовал себя в безопасности. Затем раздался удар в дверь, а за ним — раздраженный вздох. «Ты там что, реально дрочишь? Я есть хочу». Это была она. Момент был испорчен. Его глаза распахнулись, туман в голове рассеялся. Черт. Черт, черт, черт. Что с ним, мать его, не так? Он больной, мерзкий кусок дерьма, и он заслуживает смерти. Он протянул руку и выключил воду; поток резко оборвался. — Да, — наконец ответил Эндрю глухим, хриплым голосом. — Сейчас выйду. — Надеюсь, потому что ты там уже почти двадцать минут, — парировала Эшли. — Серьезно? Он не мог ответить. Что он должен был сказать? «Да», — повторил он единственное слово, которое пришло на ум. Последовала пауза, а затем он услышал ее удаляющиеся шаги. Эндрю снова прислонился к плитке, слегка ударившись об нее головой. Он так чертовски устал. Больше всего на свете он хотел свернуться калачиком и уснуть, забыть о мире, забыть о том, что ему придется провести остаток жизни с этой глупой, надоедливой, красивой сучкой. Но он не мог. Ему нужно было выйти, встретиться с ней. Встретиться с миром. Ему нужно было выйти, одеться и пойти поесть. Как бы сильно он ни хотел повалить ее, раздвинуть ей ноги и трахать до скончания веков — даже когда солнце догорит и вселенная схлопнется — он должен был заботиться о ней. Это был единственный способ, которым он мог оправдать всё происходящее. Ему самому было паршиво, но мысль о том, что Эшли будет голодать, заставляла его чувствовать себя еще хуже. Он отодвинул шторку. Воздух был густым от пара, но он видел свое туманное отражение в зеркале, покрытом конденсатом. Со вздохом он вышел, ступив на мокрый пол. Полотенце было мягким; он вытирался, чувствуя, как тело всё еще покалывает от горячей воды и угасающего оргазма. Голова шла кругом, мысли неслись вскачь. Он чувствовал себя развалиной. Он и был развалиной. Он всё еще вытирался, когда заметил это. Прямо в центре его ладони было темно-красное пятно, которое медленно росло и темнело, прежде чем его рука буквально взорвалась от боли. Кожа лопнула, обнажая осколки стекла, словно он ударил кулаком в окно. Сама конечность была изуродована до неузнаваемости, и от количества крови, хлещущей из сотен открытых ран, у него закружилась голова. Боль длилась недолго; к тому времени, как он в отчаянии отпрянул от зеркала, она уже сменилась тупой ноющей болью. Он уставился на свою руку — глаза расширены, грудь вздымается, пот на лбу. Рана уже затянулась, плоть срослась. Крик ужаса чуть не сорвался с его губ, но он сумел сдержать его; звук превратился в сдавленный хрип, когда он в ужасе посмотрел на себя. Он был в порядке. Всё было в норме, рука была в идеальном состоянии, но он не мог перестать смотреть на свою ладонь. И вот так же внезапно боль ушла, оставив его дрожащим и задыхающимся, с гулко бьющимся сердцем. Он посмотрел на полотенце, ожидая увидеть ткань, пропитанную кровью, но оно было чистым. Никаких следов повреждений, которые были здесь секунды назад. Будто ничего и не случалось. Ему и раньше случалось подолгу не есть, но, может быть, в этот раз всё хуже, чем он думал? Или он действительно сходит с ума. Он обернул полотенце вокруг талии; кожа была влажной, ткань липла к телу. Он так устал. Так, так сильно устал. Тело ныло, в голове был туман, но ему нужно было собраться и идти. Он в последний раз проверил себя в зеркале на наличие видимых порезов или синяков, а затем с тяжелым вздохом накинул полотенце на голову, вытирая мокрые черные волосы, спадавшие на глаза. В ванной всё еще было полно пара, зеркало запотело, поэтому, к счастью, он не мог толком рассмотреть себя, но был уверен, что выглядит хреново. Он провел рукой по волосам, пытаясь их пригладить, но они снова упали на лицо. Впрочем, это не имело значения. Он не собирался в какое-то изысканное место. Просто перекусить в какой-нибудь дешевой забегаловке с сестрой. «Waffle House» или что-то в этом роде. Это всё, что они могли себе позволить. С тяжелым вздохом он вышел из ванной; прохладный воздух ударил по нему, как кирпичная стена. По рукам пошли мурашки, волоски на затылке встали дыбом. Ему не было холодно — в нем еще бурлил адреналин и страх, но резкая смена температуры всё равно стала шоком. — Ты там закончил наконец? — крикнула Эшли из гостиной. Судя по звуку, она смотрела какого-то проповедника судного дня по телевизору. Вероятно, один из немногих бесплатных каналов. — Я сдохну от голода раньше, чем наступит апокалипсис! — Просто... заткнись, — вздохнул Эндрю, проходя мимо нее к дорожной сумке, стоявшей на полу, и стараясь игнорировать бред из телевизора. — Энди, он говорит про конец света! — она указала на экран, где проповедник сверлил камеру взглядом после очередного пафосного заявления. — Я тебе говорю, наступают последние времена. — Ага, конечно. Дай мне сначала одеться, черт возьми, — пробормотал Эндрю, хватая сумку и направляясь в спальню, игнорируя ее протесты. — И не называй меня так. — Как скажешь, большой босс, — насмешливо бросила Эшли. — Я умру раньше, чем увижу вознесение, и это всё твоя вина! Он не ответил. Ноги волочились по ковру; он был истощен, но нужно было одеться. Впрочем, это не заняло много времени. Последние несколько лет они оба носили одни и те же вещи. Эндрю не был особо привязан к своей одежде — она просто выполняла свою функцию. Он сам не понимал, почему ему так важно выглядеть прилично. Не то чтобы кто-то другой собирался на него смотреть. Черт, да с ним вообще никто больше не заговорит. Неужели он так старается ради Эшли? Он просто хотел выглядеть так, будто он не окончательно опустился. Не хотел привлекать к себе внимания. И если он повторит это себе достаточно раз, то сам в это поверит. Он зашел в спальню, бросил сумку на пол и вытащил чистый комплект одежды. Ничего особенного: носки, белье, джинсы и свитер. Как всегда. Он натянул черный свитер; мягкая ткань облегла тело, даря тепло. Это было приятно. Затем джинсы — деним, ставший мягким после бесчисленных стирок, натянулся на ногах. Дыры на этих джинсах Эндрю заработал честно: перелезая через заборы и запрыгивая в окна, а не на фабричном конвейере. Он застегнул ремень — обычную синтетическую полоску с пластиковой пряжкой — и прикрыл его свитером. Эндрю уже собирался выйти, когда его рука снова скользнула в сумку, нащупывая что-то еще. До этого он схватил это в спешке, но теперь у него была секунда, чтобы рассмотреть предмет. Револьвер не был чем-то особенным. Шесть камор, а теперь — пять пуль. Металл был холодным; вес оружия почему-то успокаивал. Свитер был свободным, а джинсы мешковатыми, так что спрятать пистолет за пояс не составило труда. С тихим вздохом облегчения он заправил револьвер. На всякий случай. На всякий случай. Он окинул взглядом пыльную спальню; скучные цвета только сильнее вгоняли его в депрессию. Им скоро придется искать новое место, но это ему уже осточертело. Запах пыли и плесени, постоянный скрип полов, сквозняки... всё это было так убого. Со вздохом он толкнул дверь и вернулся в гостиную. Эшли сидела на диване, поджав ноги, и красилась, вполуха слушая телевизор. Проповедник всё еще вещал о конце света, и Эшли поднимала взгляд на экран только тогда, когда речь становилась особенно жуткой. — Наконец-то, — сказала она с легким раздражением. — Господи, сколько раз ты там «сходил»? Он чувствовал на себе ее взгляд, изучающий его с ног до головы. Эндрю закатил глаза, проходя между ней и экраном, чтобы забрать со стола кошелек и ключи. — Ты всё еще смотришь это дерьмо? — его пальцы сжали кошелек из дешевой, потертой экокожи. — Тебе заняться больше нечем? — Нечем, кроме как смотреть, как ты там надрачиваешь и думаешь обо мне? — спросила она с самодовольной улыбкой. — Нет, не особо. К тому же, он довольно интересно говорит, — она указала кисточкой для туши на телевизор. — Ага, конечно, — безэмоционально ответил Эндрю, убирая кошелек в карман. Он не верил ни единому ее слову, но спорить не собирался. — Ты знаешь про шторма, которые сейчас повсюду? Те, что вызывают наводнения и обрушивают крыши? — продолжала она с энтузиазмом, будто открывала ему великую тайну. — Он говорит, это потому что мы разгневали Бога! Она ухмылялась, глаза сияли, зрачки были расширены. — Говорит, это знак апокалипсиса! Он не потрудился ответить, проверяя ключи и содержимое кошелька. Зачем он это делал — сам не знал; ничего важного там не было. Немного налички, удостоверение личности и пара кредиток, которыми он, скорее всего, больше никогда не воспользуется. Если они вообще еще работают. — Ох, язычник ты, Энди. Неужели ты не веришь, что можешь спастись от грехов? Что твои порочные пути могут быть прощены? — издевательски протянула Эшли, повернувшись к нему с широкой ухмылкой. — Что ты можешь быть искуплен в глазах Бога и людей? — Я не язычник, и мне не нужно спасение, — холодно отрезал он, глядя ей прямо в лицо. — И не называй меня Энди. Ухмылка Эшли стала еще шире; она подалась вперед с лукавым блеском в глазах. — О, еще как нужно, братец, еще как. Ты грешник, и ты попадешь в ад. — Её голос был полон притворного сочувствия. — И это случится гораздо раньше, чем ты думаешь. — Ой, можно подумать, ты у нас такая благочестивая прихожанка, да? — Эндрю засунул руки в карманы, прислонившись к дивану. Проповедник как раз рассказывал, как грешники будут тонуть, пока «достойных» спасут. Он был уверен, что тот всё путает. — Мы оба знаем, что ты утонешь первой. — О, разумеется, — со льстивой искренностью ответила Эшли. — Я бы никогда не пережила Великий Потоп. Она приложила палец к подбородку, картинно задумавшись. — Но, слушай, может, меня бы пустили на ковчег, если бы я переспала с сыном Ноя? Она расплылась в улыбке. — Как будто я бы тебе позволил, — Эндрю повернулся к ней. — Я бы сам тебя связал и первым бросил в воду. — О-о-о, — протянула она, и ее глаза загорелись. — Кажется, кто-то пересмотрел порнухи. Всегда знала, что ты любитель веревок и пыток водой. Она поиграла бровями с дерзкой ухмылкой. — Ага, может, ты там сможешь исполнить тот трюк с минетом под водой, о котором девчонки всегда хвастаются, — парировал Эндрю. — Вот это настрой, бро! Всегда думаешь о других, — она улыбнулась и вернулась к зеркалу, заканчивая макияж. Он привык к ее выходкам, но легче от этого не становилось. Она была просто невыносима, и он ненавидел то, как легко она умеет задевать его за живое. Он не понимал, как она может быть такой непроходимой дурой. Неужели она не видит, что делает с ним? Не видит, что он медленно умирает внутри? Она убивала его каждым словом, каждым вздохом, каждым, черт возьми, прикосновением. — Эй, — негромко позвала Эшли, вырывая его из мыслей. Он посмотрел на нее; она глядела на него своими ярко-розовыми глазами, и на мгновение ему показалось, что она скажет что-то доброе. Что-то искреннее. Что-то, что не ставит целью его выбесить. — Не забывай дрочить почаще. Ты меньше ворчишь, когда твоим яйцам становится легче. Её голос был полон притворной заботы, и она вызывающе ухмыльнулась. Не говоря ни слова, он сел на другой край дивана, чтобы обуться и завязать шнурки, просто игнорируя ее. Вот что он получал каждый раз, когда давал ей шанс на нормальный разговор. — Заткнись, пошли уже, — вздохнул он, вставая и доставая ключи из кармана. Он не проверял, идет ли она следом — в этом не было нужды. Она всегда была рядом. Всегда. Когда он открыл дверь и вышел под дождь, ветер хлестнул его по лицу так сильно, что перехватило дыхание. День был паршивый; сквозь сплошную стену дождя почти ничего не было видно. Погода как раз под его дерьмовое настроение. Эндрю раздраженно выдохнул и запер дверь. Эшли вскрикнула, наступив в лужу; брызги полетели ей на ногу. — Твою мать! — крикнула она. Дождь мгновенно вымочил ей волосы, заглушая звуки их шагов. — Черт бы побрал эту погоду! — Оставайся дома, если хочешь! — несмотря на внутреннее сопротивление, он обнял ее за плечо и притянул ближе, закрывая от самого сильного ливня, пока холодная вода уже текла по его собственной спине. Вдалеке гремел гром, небо было свинцово-серым, тучи низко висели над городом. — Нет уж, нахер, — ответила Эшли, уткнувшись лицом ему в грудь. — Я хочу горячей еды. Я чертовски голодна, — прохныкала она. — Тогда идем, — мягко сказал Эндрю, крепче сжимая ее плечо. Путь до машины был коротким, но мерзким. К тому времени, как они сели в салон, оба были насквозь промокшие, одежда липла к телу. Эндрю сразу выкрутил обогрев на максимум и завел мотор. — Холодно, мать твою, — проворчала Эшли, грея руки у дефлектора, откуда пошел теплый воздух. Должно было быть лето. Температура не должна была так падать, но дожди и холод не прекращались уже несколько дней. — Как думаешь, дождь скоро кончится? — с надеждой спросила она. — Эта погода меня доконает. — Вряд ли, — плоско ответил он, блокируя двери и бросая последний взгляд на дом, а затем на улицу. — Это уже второй или третий день без перерыва. Не думаю, что скоро прояснится. — Отстой полный, — пробурчала Эшли, прислонившись головой к стеклу, по которому барабанили капли. — ...А тебе разве не нравится дождь? Она повернулась к брату, когда тот включил передачу и съехал с подъездной дорожки. — Ты же вечно ему радуешься. Распинаешься о том, как под дождем становится тихо, спокойно и всякое такое дерьмо. Он не мог этого отрицать. Но то, как она это произнесла, заставило его почувствовать себя так, будто она в чем-то его обвиняет. Его взгляд упал на часы на приборной панели: 5:09 утра. Если она встала в такую рань — это и правда конец света. — Мне нравится дождь, когда он идет вовремя. А не постоянно, черт возьми, — сказал он. Дворники ритмично работали, заполняя тишину, пока они ехали по дороге. Улицы были пусты. Большинство людей запаслись провизией и сидели по домам согласно распоряжению властей. До ближайшей паршивой забегаловки было недалеко, но дороги были скользкими. Авария — это последнее, что ему сейчас было нужно. Они ехали почти молча, под стук дождя по крыше, редкие раскаты грома и шум двигателя. Эшли, казалось, была вполне довольна тем, что просто смотрит в окно на проплывающий мимо город. В этой тишине не было ничего плохого. Спустя какое-то время он почувствовал на себе её взгляд. Розовые зрачки Эшли изучали его, пока он вел машину. — Эй, Энди, — её голос прорезал тишину, он звучал мягко и серьезно, почти мрачно. — Можно тебя спросить? Он ничего не ответил, не отрывая глаз от дороги. Он слышал, как она заерзала на сиденье, её дыхание стало громче, а голос — ближе. — Что бы ты сделал, если бы завтра настал конец света? — спросила она тихо и серьезно. Он не повернулся к ней. Что он должен был на это сказать? Он даже не понимал, к чему она клонит. — Наверное, просто жил бы дальше, — сказал он ровным, лишенным эмоций голосом. — А что еще остается делать? Он всё еще чувствовал её взгляд, теперь он буквально впивался ему в висок. Он почти физически слышал, как она закатила глаза. — Я не об этом, придурок, — произнесла она с раздражением. — Я имею в виду... если бы миру действительно пришел конец. Если бы все правда должны были умереть. Что бы ты сделал? Он пожал плечами. — Не знаю, — монотонно проговорил он. — Наверное, пошел бы спать. Он не понимал, зачем она это спрашивает. Но поймал себя на том, что всё равно думает об этом. Какой был бы смысл во всем, если бы завтра всё закончилось? — Серьезно, Эндрю, — она вздохнула и отвернулась к окну. — Ты такой зануда. Я пытаюсь завести глубокий, философский разговор, а ты всё портишь. — Глубокий? — он хмыкнул, мельком глянув на неё. — Мы едем в «Waffle House» в пять утра, Эшли. Сейчас не время для философии. — Сейчас самое время! — возразила она, снова поворачиваясь к нему. — Это идеальный момент. Весь мир спит, на улице потоп, мы одни на дороге... это ведь как в кино. — В фильмах ужасов так обычно всё и начинается, — пробормотал он. Они ехали молча еще пару минут, пока впереди не показались огни круглосуточной забегаловки. Она выглядела как одинокий маяк в море серого дождя. Эндрю припарковал машину, и на мгновение они оба просто сидели в салоне, слушая, как капли барабанят по металлу. — Если бы завтра настал конец света, — вдруг произнес Эндрю, глядя прямо перед собой на залитое дождем лобовое стекло, — я бы убедился, что ты в безопасности. А потом... наверное, я бы просто остался с тобой. До самого конца. Эшли молчала. Он не видел её лица, но чувствовал, как изменилась атмосфера в машине. Насмешливость исчезла. — Правда? — едва слышно спросила она. — Правда. Он заглушил мотор и повернулся к ней. В тусклом свете её глаза казались еще ярче. Она выглядела такой хрупкой и одновременно такой опасной. — Пошли есть, — сказал он, обрывая момент. — Пока ты не начала плакать от голода. — Кто тут еще плакать будет, — буркнула она, возвращая свою привычную маску, но он заметил, как дрогнули уголки её губ. Они вышли из машины. Ветер стал еще сильнее, и Эндрю пришлось буквально прижимать её к себе, пока они бежали к входу. Внутри пахло старым фритюром и дешевым кофе. Несколько дальнобойщиков сидели за стойкой, не обращая на них внимания. Когда они уселись в кабинку в самом углу, Эшли вдруг потянулась через стол и накрыла его руку своей. Её пальцы были холодными от дождя. — Ты ведь знаешь, что я тебя ненавижу? — прошептала она, впиваясь ногтями в его кожу. — Знаю, — ответил он, не отводя взгляда. — Так же сильно, как ненавижу тебя я. — Отлично. Она не убрала руку. Напротив, её пальцы скользнули выше, поглаживая его запястье там, где под кожей пульсировала вена. — Знаешь, — прошептал он, и его голос превратился в низкий рык, а глаза потемнели от желания и голода. — Я ведь всё замечаю, Эшли. Ты думаешь, я не слышу, как ты стонешь моё имя во сне? Как ты трешься о моё бедро, когда думаешь, что я отключился? Как ты смотришь на меня, когда я выхожу из душа или переодеваюсь? Розовые глаза Эшли расширились, губы приоткрылись, чтобы ответить, но он перебил её. — Я слежу за тобой годами, — Эндрю не мог сдержать самодовольной ухмылки, и его хватка на её запястье стала крепче. — С чего бы сейчас что-то изменилось? Он не в первый раз видел, как его сестра теряется, и это выражение лица было для него бесценным. Пока она пыталась подобрать слова для ответа, Эндрю наклонился и запечатлел короткий поцелуй на её лбу. Затем он отстранился и откинулся на спинку сиденья, не потрудившись даже взглянуть на её реакцию. Он знал, что она никуда не денется. Она всегда будет рядом. Как и всегда была.