Смех при наказании

Виной всему была гонка на плотах. Не санкционированная, естественно. Ло’ак и Паук, закончив свою работу раньше времени, решили выяснить, чей плот, собранный на скорую руку из сухих бревен и лиан, быстрее спустится по бурному, но неопасному участку реки. Идея была отличной. Исполнение — не очень.

***

Плот Ло’ака развалился на первой же стремнине, а сам он, отчаянно гребя обломком, врезался в священную «Тихую Заводь», где старейшины ловили рыбу для церемониальных обрядов. Плот Паука продержался дольше, но его занесло в заросли водных «Цепких Лилий Матери», которые, вопреки названию, не лилии, а что-то вроде живой, липкой сетки. Выбираться оттуда пришлось полчаса, под насмешки брата и возмущенные крики старейшин из-за распуганной рыбы. Разгневанные на’ви, чья медитативная рыбалка превратилась в цирк и дурдом, привели хулиганов к Джейку. Главным обвинителем выступил старейшина Морн — высокий, худой, невероятно важный на’ви с голосом, похожим на скрип сухого дерева. Он славился своими бесконечно занудными, многочасовыми нотациями о достоинстве, уважении и традициях. —Торук Макто! — начал Морн, выпрямившись так, что казалось, он вот-вот взлетит к потолку хижины. — Твои отпрыски… — он бросил уничтожающий взгляд на Ло’ака и Паука, стоящих с мокрыми волосами и лепестками водорослей за ушами, — …опозорили себя и весь клан у Священной Заводи! Они превратили место тишины и размышлений в… в площадку для игр неумелых младенцев! Ло’ак потупил взгляд, стараясь изобразить раскаяние. Паук пытался отлепить от локтя ярко-оранжевый лепесток цепкой лилии. —Один, — Морн указал на Ло’ака длинным, костлявым пальцем, — ворвался туда, ломая все на своем пути, как слепой Тейран! Рыба разбежалась! О, Матерь! Дух покоя был нарушен! А второй… — палец переместился на Паука, — увяз в Защитном Покрыве Эйвы, как жалкий червь! И барахтался там, издавая звуки, достойные умирающего болотного козлика! Именно эта формулировка — «звуки, достойные умирающего болотного козлика» — стала первой каплей. Паук, представив себя в этой роли, фыркнул. Звук был тихим, но в напряженной тишине он прозвучал, как выстрел. Ло’ак взглянул на него, и увидел, как Паук, покраснев, закусил губу, но его плечи уже слегка подрагивали. Мысль о брате, барахтающемся и издающем «козлиные» звуки, ударила в самое слабое место. Уголки губ Ло’ака поползли вверх. Морн, заметив это, возмутился еще больше. —Вы смеётесь? Смеётесь над священными традициями? Это не просто проступок, это глумление! Ваше поведение лишено и тени того достоинства, которым должен обладать воин Оматикайя! Вы ведете себя как… как два прожорливых Палерта у миски с едой! «Два прожорливых Палерта». Теперь Ло’ак не выдержал. Из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на чих. Он быстро прикрыл рот рукой, но глаза его уже блестели от слёз, которые были явно не от раскаяния. Паук, видя, как брат давится смехом, и слыша всё более цветистые сравнения: «бестолковые мотыльки, летящие на пламя своего легкомыслия!», окончательно сдался. Он издал тихий, всхлипывающий звук и наклонился вперед, якобы чтобы убрать лепесток с ступни, но на самом деле чтобы скрыть конвульсии лица. Джейк стоял, скрестив руки, и слушал. Он понимал всю серьёзность: священное место, распуганная рыба, нарушение покоя. Он пытался сохранить суровое, недовольное выражение лица, соответствующее моменту. Но… но его сыновья, облепленные водорослями и мокрые с ног до головы, стояли и тихо тряслись, как два куска дрожащего желе. А старейшина Морн, совершенно серьёзно, с пафосом трагического актёра, сравнивал их с Палертами, мотыльками, а теперь уже и с «пеньками, не способными впитать мудрость дождя». Это было слишком. Сначала у Джейка задрожала губа. Потом он сглотнул, но это прозвучало подозрительно, как будто он подавился смешком. Он попытался спасти ситуацию, кашлянув в кулак и сделав вид, что поправляет перевязь на плече. Но его взгляд встретился с взглядом Ло’ака. Тот, с мокрыми от сдерживаемого смеха глазами, смотрел на него с немой мольбой и полным пониманием абсурдности происходящего. —…и поэтому, — гремел Морн, не замечая нарастающей эпидемии веселья в рядах обвиняемых и их отца, — они должны быть наказаны не трудом, а глубоким осмыслением! Месяц тихой созерцательной работы в… в архивах! С каталогизацией свитков! Архивы. Пыльные, темные архивы. Месяц. Для Ло’ака и Паука, двух самых непоседливых существ в клане, это звучало как приговор, но в контексте речи Морна — как последняя, самая нелепая капля. Паук, представляя их с Ло’аком, сидящих среди пыльных свитков с важными лицами, в очках и профессорских халатах, не удержался и громко фыркнул. Этот звук стал спусковым крючком. Ло’ак, уже державшийся на честном слове, издал нечто среднее между хрипом и визгом и присел на корточки, якобы убрать мусор с пола, но его спина просто ходила ходуном. Джейк видел это. Он видел, как его сыновья разваливаются на части прямо перед разгневанным старейшиной. И он видел самого Морна, который, доведя свою речь до кульминации, для пущей важности поднял обе руки к небу, и при этом с его пояса, развязавшегося от резких движений, свалился и покатился старый, потрескавшийся деревянный свиток — символ той самой мудрости, которую он проповедовал. Комбинация оказалась смертельной. Из груди Джейка вырвался не смех, а странный, глубокий, клокочущий звук, как у прочищаемого водосточного желоба. Он резко отвернулся, притворяясь, что у него что-то попало в глаз, но его могучие плечи предательски вздрагивали. Он пытался взять себя в руки, думал о сражениях, об ответственности, но в ушах всё ещё звучало «умирающий болотный козлик» и перед глазами стоял образ катящегося свитка. Морн, наконец, заметил неладное. Он опустил руки, поднял свой свиток с видом оскорблённого достоинства и обвёл взглядом троицу Салли: одного на корточках, сотрясающегося в беззвучном хохоте, второго, на полу, с пунцовым лицом и поджатыми губами, и их отца, который, отвернувшись, делал вид, что у него приступ кашля, но по спине которого пробегала явственная дрожь. Старейшина понял всё. Его праведный гнев сменился холодным, глубоким презрением. —Я вижу, — произнёс он ледяным тоном. — Глупость не только заразительна, но и наследуема. Делайте с ними что хотите, Торук Макто. Но чтобы завтра же на рассвете они были в архивах. И чтобы я их там не видел и не слышал. Никаких… звуков. С этими словами он величественно удалился, высоко неся свою седую голову. Как только он скрылся из виду, в тишине прощёлкивания дверной занавески раздался первый сдавленный визг Паука. Затем Ло’ак, поднявшись с пола, испустил долгий, стонущий выдох смеха. А Джейк, наконец обернувшись к ним, уже не сдерживался. Его смех был тихим, но глубоким и довольным. —«Умирающий болотный козлик»? — прохрипел он, вытирая глаза. — Серьёзно? Месяц в архивах… Великая Мать, он придумал для вас худшую пытку. — Зато… зато мы «пеньки», пап! — выдавил сквозь смех Ло’ак. — Не способные впитать мудрость! — Лучше быть пнем, чем палертом у миски, — захлебнулся Паук, и это окончательно добило их всех. Они просидели ещё десять минут, просто смеясь, сбрасывая с себя лепестки водорослей и делясь самыми запомнившимися фразами из гневной тирады. А потом, конечно, им пришлось идти мыться, ужинать и готовиться к месяцу тихой, созерцательной, абсолютно не смешной работы в архивах. Но они шли, всё ещё переглядываясь и время от времени взрываясь новыми короткими приступами смеха. Потому что даже месяц скуки можно пережить, если знать, что у тебя есть сообщники по абсурду. И что даже великий Торук Макто не устоял перед комедией, устроенной его же сыновьями и старейшиной со скрипучим голосом и падающими свитками.