Смех при наказании

Идея казалась блестящей. Великолепной, замечательной и интересной. Старейшина Р’ту, известный своим скверным характером и болезненной любовью к порядку, уехал на несколько дней к соседнему клану. А в его идеально ухоженной хижине, на видном месте, стояла его гордость — огромная, искусно вырезанная из черного дерева чаша для священных даров. Чаша была старинной, тяжелой и, как всем казалось, нерушимой. Р’ту, в отличие от других, не запирал жилище, полагаясь на свой авторитет. Ло’аку приспичило проверить, правда ли она такая тяжелая, как выглядит. Может, старейшина всем врёт и на деле чаша из перьев? Паук вызвался помочь, решив, что вдвоем они точно ничего не уронят. Они прокрались внутрь и осторожно обступили чашу. —Давай просто чуть-чуть приподнимем, — прошептал Ло’ак. —Ага, — кивнул Паук и с азартом взглянул на их причину нахождения в доме. — Она аж блестит! —Да. Такая симпатичная. Они молча ухватились за края. Чаша и правда была невероятно тяжелой. Они потянули. И в этот момент Ло’ак неудачно поставил ногу на скользкий, отполированный до блеска пол из корня, по которому только что прошли мокрыми ногами. Его ступня поехала, он дернулся, пытаясь удержать равновесие, и потянул чашу на себя. Паук, не ожидая такого, не успел плотно ухватить ее. Чаша с глухим, словно медным «БДЫНЬМ» сорвалась с постамента и покатилась по полу, совершив несколько жалких оборотов, прежде чем врезаться в низкий столик с кучей аккуратно разложенных сушеных трав. Раздался треск ломающегося дерева и тихий шелест рассыпающихся растений. В воздухе взметнулось облако пыли и ароматных частиц. Братья застыли в ужасе, глядя на последствия своих действий. Идеальный порядок Р’ту был разрушен. Чаша лежала на боку, на ней была жуткая, длинная трещина. Столик разбит. Травы перемешаны с пылью. —Мы мертвы, — констатировал Паук, теряя краски с лица. —Бежим! — выдавил Ло’ак и рванул к выходу. Они выскочили из хижины и помчались прочь, как ошпаренные, стараясь не привлекать внимания. Им нужно было добраться до своего укромного укрытия — дупла в огромном, старом дереве на окраине селения, куда они забирались от скуки и желания обсудить кого-то. Запыхавшиеся, они втиснулись в тесное, темное пространство, прижавшись друг к другу и затаив дыхание. Через щель они видели часть тропинки, ведущей к хижине Р’ту. И вот, через несколько минут, они увидели его. Самого старейшину Р’ту. Оказалось, он вернулся раньше. Он шел к своей хижине неспешной, важной походкой, но уже на подходе его шаг замедлился. Он что-то заметил. Возможно, открытую дверь или следы на земле. Его поза изменилась, стала угрожающей. —Черт… Он уже знает, — прошептал Паук, и Ло’ак кивнул, прижав палец к губам. Р’ту подошел к порогу, заглянул внутрь и замер. Даже на расстоянии они увидели, как его спина выпрямилась, а плечи напряглись. Он резко обернулся, и его взгляд, горящий от праведного гнева, начал метаться по окрестностям. Он знал, что вредители где-то рядом. Старейшина сделал шаг с тропинки, чтобы осмотреться лучше. И в этот самый момент его нога встала на тот же самый мокрый, скользкий корень, что и нога Ло’ака, но на улице. Только корень этот лежал под наклоном. Произошло это в замедленной съемке. Важный, грозный старейшина, хранитель традиций и порядка, вдруг поехал назад, его руки беспомощно взметнулись в воздухе. Он сделал несколько комичных, семенящих шажков, пытаясь удержаться, и с глухим «Уфф!» плюхнулся в неглубокую, но очень грязную лужу у края тропы. В дупле воцарилась мертвая тишина на долю секунды. А потом их прорвало. Сначала это был сдавленный хрип из горла Паука. Потом — резкий, сорвавшийся выдох Ло’ака. И через мгновение они оба, сжавшись в комки от невыносимого давления, залились беззвучным, истерическим хохотом. Слезы брызнули из их глаз. Они давились, пытаясь заглушить смех, хватая ртом воздух, но это только делало его еще более неконтролируемым. Братья тряслись, бились плечами о стенки дупла, и каждый новый взгляд на Р’ту, который с невероятным достоинством и брезгливой гримасой выбирался из лужи, отжимая мокрый край своей накидки, вызывал новую, более сильную волну хохота. Их смех стал слышен. Р’ту замер. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону дупла. Взгляд старейшины, мокрый от гнева и унижения, упал на них. Они увидели это, но не смогли остановиться. Их смех теперь был громким, визгливым, истеричным. Они просто не могли. Р’ту, не говоря ни слова, не издав ни звука, молча подошел к дуплу. Его мокрая одежда хлюпала. Он засунул внутрь руку, схватил сначала Ло’ака, потом Паука за шиворот и вытащил наружу, как двух беспомощных, хохочущих котят. Он, все так же тихо, но сопя, поволок их через все селение. Братья, красные как вареные ракоскорпионы, с мокрыми от слез лицами, продолжали смеяться. Они видели удивленные лица соплеменников. Видели, как Нейтири, замерев у хижины, поднесла руку ко рту, но они не могли остановиться. Каждый раз, когда они пытались взять себя в руки, их взгляды встречались, и в памяти всплывал образ летящего в лужу Р’ту, и их снова накрывало. Джейк вышел навстречу, увидев это шествие. Его лицо выражало полное недоумение. —Р’ту, что случилось? — спросил он, глядя на мокрого старейшину и своих двух сыновей, которые теперь, наконец, начали переходить на всхлипывания, но судорожные вздохи и вырывающиеся хрипы все еще выдавали приступ смеха. Р’ту что-то пробурчал сквозь зубы о «осквернении святыни», «разрушении» и «неуважении», тыча пальцем в сторону своей хижины. Но подробностей из-за скрежета зубов разобрать было невозможно. А главные виновники стояли, опустив головы, их плечи время от времени вздрагивали от подавляемых приступов. —Ло’ак. Паук. Объяснитесь, — строго сказал Джейк. Паук открыл рот, чтобы сказать «чаша», но вместо этого из него вырвался новый, сдавленный визг. Он зажмурился, пытаясь подавить его, отчего его лицо стало пунцовым. Ло’ак, увидев это, фыркнул, прикрыл рот рукой, но его собственные глаза снова наполнились слезами. Они стояли, трясясь, совершенно беспомощные перед лицом отцовского гнева и собственной истерики. Джейк смотрел на них, и поначалу его брови грозно сходились. Но чем дольше он смотрел, как его взрослые сыновья превратились в двух перевозбужденных, неспособных говорить детей, тем больше суровость на его лице начала давать трещины. Он вздохнул. Глубоко. И в этом вздохе была не только досада, но и тень понимания. Он знал этого старейшину. И, возможно, в глубине души, даже представлял, как тот поскальзывается. —Р’ту, — сказал Джейк, обращаясь к старейшине, стараясь сохранить серьезность. — Они явно… перевозбудились. Я разберусь. Лично. И, разумеется, мы возместим весь ущерб. Все. До последней травинки. Двойной объем. И они сами все отмоют и отремонтируют. Старейшина, увидев, что Торук Макто берет дело в свои руки, и бросив последний испепеляющий взгляд на все еще подрагивающих братьев, с достоинством кивнул и удалился, оставляя за собой мокрый след. Адреналин и смех почти отступили, оставив после себя лишь слабую икоту у Паука и подрагивающий уголок губ у Ло’ака. Джейк сидел напротив, скрестив руки, и смотрел на них своим лучшим «я жду объяснений» взглядом. —Ну? — произнес он. — Начнем с начала. С самого начала. Что вы делали в хижине Р’ту? Паук, как более слабое звено в плане сдерживания смеха, открыл рот первым. —Мы… эм… мы просто хотели посмотреть на чашу. Ту, черную. Она такая… большая. Мы подумали… —Мы подумали, она намертво стоит, — подхватил Ло’ак, стараясь говорить максимально деловито и строго. — И решили проверить, правда ли она такая тяжелая. Джейк кивнул, его лицо было непроницаемым. —И? —И Ло’ак подскользнулся, — Паук сделал глоток воздуха. — На мокром… на мокром корне. Пол там как зеркало. Сверкал аж… И… Он замолчал. В его памяти снова всплыл образ: важная фигура Р’ту, скользящая нога, беспомощно взметнувшиеся руки. Его губы и голос задрожали. —И она упала? — помог Джейк. —Да! — выдохнул Ло’ак, тоже чувствуя, как волна смеха подкатывает к горлу. — С таким… с таким «БДЫНЬМ»! И покатилась! И врезалась в его столик с травами! Все… все полетело! Паук, услышав звукоподражание «БДЫНЬМ» и представив себе это снова, фыркнул. Звук был резким и предательски веселым. Ло’ак бросил на него предупреждающий взгляд, но было поздно. Уголки его собственных губ предательски поползли вверх. —И что вы сделали? — продолжал допрос Джейк, делая вид, что не замечает их борьбу за жизнь. —Мы убежали от туда! — выдавил Паук, уже почти шепотом, потому что говорить полным голосом было опасно. — Спрятались в дупле. И… и потом он пришел. Почти. Наступила пауза. Самая опасная. —Ии? — неумолимо спросил Джейк. Ло’ак закрыл глаза, пытаясь собраться. Но картинка была слишком яркой. —Он вышел из хижины. Весь такой… грозный. Искал нас. И потом… — голос Ло’ака дрогнул. — Потом он… он тоже… —Он тоже что? — наклонился вперед Джейк, и в его глазах, наконец, мелькнуло любопытство, выходящее за рамки простого расследования. —Он тоже поскользнулся! — выпалил Паук, и это стало точкой невозврата. — На том же корне! Только он… он поехал назад! Такими маленькими шажками! И… плюх! Прямо в лужу! С размаху! Он не смог больше. Сдавленный смех, который он пытался удержать, вырвался наружу в виде оглушительного, визгливого хохота. Ло’ак, державшийся из последних сил, увидев, как брат буквально складывается пополам, тоже сдался. Он рухнул на пол, схватившись за живот, и закатился таким же громким, слезливым хохотом. Джейк сидел и смотрел на них. Сначала его лицо оставалось строгим. Торук Макто пытался. Он словно видел разрушенную чашу, разгневанного старейшину, предстоящие недели исправительных работ. Но затем… Затем его воображение, тренированное годами военной службы, услужливо нарисовало картину. Старейшина Р’ту. Человек, который всегда ходил, словно проглотил древко копья. Важный, неумолимый, вечно всем недовольный. И этот самый Р’ту… неуклюже скользит и садится в лужу. Сначала это была лишь легкая судорога в его щеке. Потом его губы дрогнули. Ноздри расширились. Он попытался сдержать себя, кашлянув в кулак. Но из кулака донесся не кашель, а странный, хриплый звук. Ло’ак и Паук, сквозь слезы смеха, увидели это. Увидели, как каменное лицо их отца начало трещать. Как его глаза начали блестеть неестественным блеском. —Он… прям плюх? — переспросил Джейк голосом, в котором явственно слышались помехи. —П-плюх! — захлебнулся Паук, тыча пальцем в пол, как будто там лежал сам Р’ту. — И лицо у него было… о-ох… Джейк не выдержал. Он откинул голову назад, и из его груди вырвался не громкий визг, как у сыновей, а низкий, раскатистый грохот. Звук был настолько неожиданным и заразительным, что Ло’ак и Паук, уже начавшие успокаиваться, снова зашлись в новом приступе. Теперь они смеялись втроем. Джейк — с громким, содрогающим все его могучее тело хохотом, братья — уже почти беззвучно, просто сотрясаясь. Прошло добрых пять минут, прежде чем в хижине воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и счастливыми всхлипами. Все трое сидели с красными, мокрыми от слез лицами. —Ладно, — наконец выдохнул Джейк, вытирая глаза. — Вы оба — тупые идиоты. И будете работать у Р’ту до тех пор, пока он не простит вас или пока не умрете от старости. Но… — он снова фыркнул, не в силах сдержать улыбку, — Великая Мать, мне бы хотелось это видеть.

***

Неделю спустя братья, смиренные и загруженные инструментами, уже вовсю отрабатывали свою провинность во дворе Р’ту. Они красили, чинили, таскали воду и разбирали залежи старых свитков под его неусыпным, бдительным взором. Джейк как-то проходил мимо, чтобы проверить их «прогресс». Но каждый раз, когда мимо Паука и Ло’ака проходил серьезный старейшина, они вспоминали, как тот красиво падал в лужу и словно видели отстиранное пятно на его накидке. И каждый раз братья переглядывались и тихо посмеивались.