Смех при наказании

Первые два дня в архивах прошли на удивление спокойно. Ло’ак и Паук, подавленные тишиной, запахом старой пыли и бесконечными рядами свитков, вели себя примерно. Они аккуратно перекладывали рукописи с полки на стол для проветривания, смахивали пыль тряпками из мягкого мха и старались не шуметь. Старейшина Морн заглядывал к ним раз в несколько часов, сверкая своими строгими глазами из-под нависших бровей. Как сова, проверяющая, не шевельнулась ли мышь. Но на третий день тишина начала давить на психику. Особенно на психику двух братьев, привыкших к движению и шуму леса. Им стало скучно. А когда скучно, они начинали дурачиться.

***

Сначала это были просто гримасы друг другу из-за стеллажей. Потом — перебрасывание комочков пыли. Потом Ло’ак, проходя мимо, незаметно дернул Паука за прядь волос. —Эй! — шикнул Паук. —Что «эй»? Тихо! Ты ведешь себя неподабающе — с фальшивой серьезностью прошептал Ло’ак, указывая на свиток в своих руках. Паук в ответ, когда Ло’ак отвернулся, легонько ткнул его в бок кончиком связки перьев для смахивания пыли. Ло’ак дернулся и фыркнул. —Прекрати, скаун, — прошипел он, уже с трудом сдерживая улыбку. —Сам скаун, тейран ты неуклюжий, — огрызнулся Паук. И вот они уже стояли в узком проходе между двумя высокими стеллажами из темного дерева, тихо толкая друг друга плечом в плечо, как два молодых быка, пробующих силы. Это была игра, шутка, способ размяться. Но в архивах всё было хрупким и неустойчивым. Ло’ак, увлекшись, сделал более резкое движение, сильнее толкнув Паука назад. —Ой! — выдохнул Паук, потеряв равновесие. Он отлетел спиной прямо на соседний стеллаж. Дерево старых полок скрипнуло жалобно, закачалось. И понеслось. Сначала с верхней полки, прямо на голову Пауку, с мягким шлепком упал огромный, кожаный фолиант с картами созвездий. Паук ахнул и присел. Потом, будто по цепной реакции, с соседних полок посыпались свитки. Десятки свитков. Тонкие и толстые, в кожаных и тканевых футлярах. Они сыпались, как разноцветный, пыльный дождь, задевая другие полки. Ло’ак, стоявший напротив, застыл в ужасе на секунду, а потом его накрыла лавина архивных материалов. Один свиток угодил ему прямо в лицо, другой — на плечо. Он попытался увернуться, споткнулся о уже упавшую стопку и рухнул на пол, в облако поднявшейся пыли старого пергамента и сухих чернил. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим поскрипыванием осевших полок и кашлем двух братьев, пытавшихся выбраться из-под груды знаний. Именно в этот момент в дверном проеме, как призрак, возник старейшина Морн. Он замер, вбирая в себя картину апокалипсиса: горы свитков, пыль, колышущийся стеллаж и два силуэта, медленно поднимающиеся из-под этого культурного слоя, чихающие и отплевывающиеся. Лицо Морна прошло все стадии от бледного ужаса до багрового гнева. —НЕ-ВОЗ-МОЖ-НО! — его скрипучий голос сорвался на высокую, визгливую ноту. — Это… это святотатство! Варварство! Вы… вы хуже потопа! Хуже нашествия древоточцев! Вы — живое стихийное бедствие! Отпрыски идиотские! Не слушая никаких оправданий, которые братья, впрочем, и не пытались выдать, будучи по уши в пыли и вине, Морн схватил каждого за шиворот и, отряхивая с них тома, как с мокрых щенков, поволок прочь, через всё селение, прямо к хижине Джейка. За ними тянулся шлейф из серой пыли и обрывков старых страниц. Джейк вышел на порог, услышав знакомый скрипучий вопль. Он увидел ту же картину, что и в прошлый раз, только в разы эпичнее: два его сына, покрытые слоем архивной пыли с голов до ног, с торчащими из волос клочьями старых страниц, и за ними — старейшина Морн, чья обычно безупречная одежда тоже была в серых разводах, а в волосах застрял маленький, истертый свиток. —Снова они! — завопил Морн, тряся Ло’аком и Пауком, как погремушками. — Я оставил их наедине с мудростью веков! Наедине! Доверил! А они… они устроили войну! Апокалипсис! Эти… Эти… Атаковали полки, как дикие стромби! Они похоронили себя под наследием предков! Из них сыплется мудрость, Торук Макто! Буквально! Паук, услышав «похоронили себя под наследием предков», фыркнул, выпустив маленькое облачко пыли. Ло’ак, глядя на свиток в волосах Морна, который болтался при каждом его движении, закусил нижнюю губу до боли. Джейк смотрел на них. На этот раз было действительно серьезное дело. Архив. Наследие клана. Он открыл рот, чтобы вынести суровый приговор, но его взгляд упал на Морна. Тот, в порыве гнева, размахивал руками, и маленький свиток в его волосах танцевал забавный танец. А выражение лица старейшины, сочетавшее беспредельную важность и абсолютное, детское отчаяние, было… о, великолепным. —Они… они превратили храм знаний в… в игровую площадку для слоняющихся детёнышей! — продолжал орать Морн. — Им место не среди свитков, а… а в яме для компоста! Чтобы хоть какую-то пользу принесли! «Слоняющиеся детёныши в храме знаний». Джейк почувствовал, как в его горле защекотало. Он отвернулся, сделав вид, что поправляет занавеску у входа. Но его плечи напряглись. —Они должны быть изгнаны! — гремел Морн, достигая пафосного апогея. — Изгнаны из цивилизованных мест! Пусть учатся достоинству у… у скальных грибов! Те хоть молчат и не двигаются с места! Ло’ак, представив себя и Паука, сидящих неподвижно, как грибы, и «учащихся достоинству», не удержался. Из-под слоя пыли на его лице прорвался тихий, сдавленный хрип. Паук, услышав это, начал кашлять, но кашель был подозрительно прерывистым и неравномерным. Джейк сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. Он думал об ответственности, о репутации, о священных текстах. Но в ушах стояло: «польза в яме для компоста» и «достоинство скальных грибов». Он резко кашлянул в кулак, но этот кашель звучал подозрительно. Как старая, дохлая, но взлетевшая птица. Морн, наконец, закончил свою гневную тираду. Он выпрямился, с достоинством выдернул свиток из своих волос и швырнул его в сторону братьев. —Я омываю руки! — объявил он трагическим тоном. — Делайте с ними что хотите! Но если они покажутся в радиусе дня пути от архива, я… я сам обращусь в скальный клан грибов от отчаяния! С этими словами он развернулся, чтобы с гордо поднятой головой удалиться, демонстрируя, что дальше разговаривать не о чем. И вот тут случилось то, что стало легендой. В порыве благородного гнева и не глядя под ноги, старейшина Морн не заметил низкий деревянный косяк двери хижины Салли. Он шёл так быстро и так высоко нес голову, что его лоб со всего размаху встретился с твердым деревом. Раздался глухой, сочный бам! , похожий на удар спелой, полной тыквы. Морн замер на месте, пошатнулся. Он медленно поднял руку ко лбу, где уже начинал наливаться красный след. На его лице смешались шок, боль и абсолютная, немыслимая нелепость происходящего. В хижине воцарилась мёртвая тишина. Даже пыль, казалось, перестала кружить. А потом Паук, весь в пыли, с клочком пергамента на щеке, не выдержал. Из его груди вырвался не сдерживаемый хрип, а нечто среднее между смехом, визгом и всхлипом. Он рухнул на колени, уткнувшись лицом в пол, а его спина просто ходила ходуном. Ло’ак, увидев это, издал звук, похожий на лопнувший мех с воздухом, и прислонился к стене, закрыв лицо руками, из-за которых доносились явственные звуки удушья. Джейк стоял, широко раскрыв глаза. Он видел краснеющую шишку на лбу важнейшего старейшины. Видел своих сыновей, корчащихся в немом хохоте на полу. Величие момента, его абсолютный, катастрофический абсурд, наконец, сломал и его. Он не захохотал. Он просто сел на ближайшую табуретку, опустил голову на сложенные на столе руки, и всё его могучее тело начало сотрясаться от беззвучных, но очень интенсивных конвульсий. Из-под его рук доносился лишь приглушенный, почти похожий на рыдания, хохот. Старейшина Морн стоял посреди этого безумия. С шишкой на лбу, в пыли, под аккомпанемент трёх разных видов истерического смеха. Он молча повернулся и, на этот раз очень осторожно обойдя косяк, вышел. Его уход не был больше торжественным. Он был… сломленным. —Это просто… Просто… — пытался описать всю ситуацию Паук, но у него получался только прерывистый смех с всхлипами. —Это головосшибательно! — выдавил из себя Ло’ак, попутно стуча по стенам кулаком от безысходности. Джейк, смахнув свои слезы с щек, сопя прошептал сыновьям: —Вы самые последние идиоты. Но в хижине Салли ещё долго стоял странный хор: всхлипы, хрипы и сдавленные визги. Потом им пришлось неделю разбирать архив и мыть каждый свиток под пристальным взглядом помощницы Морна, ведь сам старейшина к ним больше не приходил, ссылаясь на внезапную мигрень. И каждый раз, встречаясь взглядом, они видели в глазах друг друга тот самый момент. Момент, когда самый важный человек в клане, объявив, что омывает руки, тут же на полном ходу врезался лбом в дверной косяк. И это было настолько смешно, что даже месяцы самой скучной работы не могли стереть эту картинку. Она навсегда осталась их самой сокровенной, самой идиотской и самой смешной тайной.