Шепот о главном.

—Я понимаю, что тебе тяжело. И, честно говоря, во многом я не поддерживаю твою мать в отношении тебя. Да, она умеет надавить, — сказал отчим, отходя от отеля. — Но ты пойми, это всё могло просто привидеться на фоне стресса. Фурина почувствовала неприятный ком в горле. Того сообщения на телефоне не было. Она не видела смысла что либо объяснять. —Возможно, ты прав… Но всё равно спасибо, что приехал и проверил всё здесь. — Её голос был глухим. — От этого стало чуть легче? На лице мужчины появилась слабая, вымученная улыбка. Почти не улыбка — скорее привычная маска, за которой скрывалась усталость. —Мне нужно заехать к Стюарту. Поедешь со мной? — спросил он, открывая дверцу машины. Фурина ненадолго замерла. Возвращаться в пустую квартиру казалось невыносимым, а особенно после такого. Молчаливо кивнув, она подошла к машине и села в салон, не глядя на него. —А кто такой Стюарт? — спросила она, уставившись в лобовое стекло. Он завёл двигатель и с лёгкой, будто натянутой улыбкой сказал: —Ты что, правда не помнишь? Я нечасто его упоминал, но почти всегда — при тебе. —А ты правда думаешь, что я тебя слушала? Что мне есть дело до твоих друзей? — холодно отозвалась она. — Бред… Машина тронулась, и на некоторое время в салоне повисла тишина. Город проносился за окнами, но Фурина смотрела сквозь него. Мир казался далёким, будто она не внутри него, а наблюдает из глубины водоёма — глухо, искажённо, будто через стекло. Спустя минуту отчим всё же заговорил. Его голос звучал сдержанно, но твёрдо. —Фурина, ты не была у психиатра в прошлом году. Она усмехнулась, но даже эта реакция вышла неяркой, болезненной, как судорога. —Настучали, значит? —Ты же знаешь, если ты не будешь появляться у врача, проблемы будут у нас. И у тебя. Особенно с учётом того, что ты продолжаешь принимать препараты. Это не та ситуация, где можно забивать. Это ради твоего же блага… Фурина медленно повернулась к нему. Он говорил спокойно, но в его взгляде читалось: он боится. Не её — за неё. Она снова отвернулась к окну. В глазах скользнули отражения уличных огней, стекло дрожало от вибрации дороги — и вдруг в памяти резко всплыл кабинет: бледно-серые стены, облупленная батарея, запах дешёвого антисептика. Она сидела на жёстком стуле, а врач — за столом. Его лицо казалось вырезанным из бумаги: плоское, равнодушное, усталое. Ни теплоты, ни настоящего интереса. Только папка в руках и ритмичное пощёлкивание ручки. Психиатр смотрел на неё поверх очков, как на строку в отчёте. —Ты так и не вспомнила ничего, что было до десяти лет? — монотонно спросил он. Фурина едва заметно качнула головой. Её утомлял этот вопрос. С каждым “нет” будто подтверждалось: с ней действительно что-то не так. —Сны? Фрагменты? Какие-нибудь эмоции, ощущения? Ты записываешь что-то в дневник? Как тебе советовал…прошлый психиатор. —Иногда. Но эти сны… они будто чужие. Как будто это не моя жизнь. — Её голос звучал глухо, будто доносился из глубины колодца. Он что-то быстро записал, не глядя на неё. —Всё укладывается в картину. Синдром амнестического спектра, посттравматический. В сочетании с дистимией. Налицо тревожность, обострённая реакция на стресс… вполне ожидаемо. Фурина подумала, что если и сойдёт с ума, то не от своей “больной” жизни, а от его сухих формулировок и набора ярлыков. Она не воспринимала консультации с ним, как с психиатром, просто потому что так нужно. —Я не чувствую себя такой, какой вы меня описываете, — выдавила она. Он наконец поднял взгляд. Его улыбка — короткая, резаная, почти снисходительная. —Не всегда боль видна со стороны. И не каждый способен адекватно оценивать своё состояние. Это не укор. Это норма. Ты принимаешь препараты? —Да. Но… они делают хуже. У меня туман в голове. Я не чувствую ничего. Я сплю только тогда, когда довожу себя до изнеможения. —Это адаптация. Организм привыкает. Нужно время, — с рассеянной уверенностью отозвался он, закрыл папку и встал. — Мы ещё обсудим. Но, думаю, в следующий раз усилим дозировку. Подключим дополнительный препарат. Лучше так, чем ещё один срыв, верно? Фурина молчала. Это не был вопрос. Никто не интересовался её согласием. Оно ничего не значило. Она не вернулась туда ни через месяц, ни через полгода. Даже несмотря на регулярные звонки — раз в месяц, однообразные и глухие. Она не брала трубку. Никогда. —Если бы вы в своё время перевели меня к нормальному, платному врачу… может, я бы и ходила. — Она говорила тихо, будто в себе. Но слова жалили.—Как тогда..В пятнадцать лет.. Он тяжело выдохнул, не скрывая усталости. —Ты же знаешь, сейчас это не так просто. Тот врач уволился, и мы снова перевели тебя к государственному врачу, зато сразу точный диагноз поставил. Она закатила глаза, устало. —Ага. А теперь я на диспансерном учёте, правильный диагноз, говоришь? —Да. И если ты будешь пропускать сеансы, это уже не просто медицинский вопрос. Это будет нарушение. И проблемы с законом — вполне реальны. —Ты смотри на меня. Я похожа на сумасшедшую? На опасную? — спросила она с наигранным равнодушием, но внутри что-то обрушивалось. Никто не ответил. Только тишина. Фурина снова отвернулась к окну. —Хорошо. Я готова поверить во всё это… если смогу пойти к нормальному врачу. К тому, кому доверяю. —Фурина… — Он сжал руль. — Сейчас это невозможно. Тебе нужно не игнорировать рекомендации. Пройдёшь комиссию, стабилизируешься — тогда и поговорим. Сейчас уже поздно. Она закрыла глаза. Хотелось исчезнуть. Раствориться в кресле, в темноте, в дороге. —Ты всё время твердишь одно и то же. Словно по кругу. Каждый раз. —Так не заставляй меня повторяться. Мы с мамой… мы просто хотим, чтобы тебе стало лучше. “Просто” — это всегда звучало как насмешка. Она ничего не ответила. Ведь ее слова сейчас ничего не изменят. *** Фурина даже не пошла следом за отчимом в дом, к его «другу». Вместо этого свернула за угол и вышла во двор. Там, на заднем дворе, она присела на узкий бетонный бордюр. Сил больше не было — ни думать, ни спорить, ни двигаться дальше. Всё внутри будто выгорело. Майский дождь начал моросить неожиданно, сначала едва ощутимо, как будто не решаясь идти всерьёз, но Фурина не пыталась укрыться. В этом дожде было хоть что-то настоящее, в отличие от всего остального. Она сидела, опустив руки, и вглядывалась в растрепанные лужи под ногами. Хотелось забыться. Хотелось исчезнуть. Но перед глазами всё ещё стояла та картина — изломанная, пугающая. Её мутило. Душно было даже на улице. Зазвонил телефон. Глухой, неприятный звонок, который будто разрывал тишину изнутри. На экране — «Поздний звонок». Наставник. Сквозь усиливающийся дождь, она приложила телефон к уху. Пальцы дрожали. —Добрый вечер. Вы что-то хотели?.. — спросила она вымученным голосом, даже не пытаясь скрыть усталость. Голос Мельбона был раздражён: —Почему ты позволила перенести такой проект на июль?? Она глубоко вдохнула, будто сдерживая себя от ненужного раздражения. —Могу и не только перенести. Могу и отказаться. У меня мало других дел, по-вашему? Он начал что-то отвечать, повышая голос, но в этот момент экран мигнул, и всё стихло. Телефон потух. Фурина опустила руку и пробормотала, не злясь, просто констатируя: —Разрядился… Дождь теперь лил по-настоящему, настойчиво. Волосы прилипли к щекам, одежда намокала, но ей было всё равно. Он не был ни холодным, ни тёплым — просто шел, как и всё в её жизни: без предупреждения и без смысла. Вдруг сзади мелькнула тень. Кто-то подошёл. Фурина обернулась на автомате — и резко подняла голову. Над ней раскинулся широкий чёрный зонт. Капли больше не попадали на лицо. Перед ней стоял Нёвиллет. Он выглядел так, словно пришёл не случайно. И в то же время — будто из другой реальности. Она не знала, что сказать. Молча смотрела на него, пока он не произнёс, ровно и спокойно: —Я подсяду? Фурина растерянно кивнула. Он был последним, кого она ожидала здесь увидеть. Он сел рядом, не убирая зонт. Его чёрный «купол» накрыл их двоих, отсекая дождь, но не холод. Фурина ощущала, как промокшая ткань платья липнет к коленям. Казалось, что зонт только подчёркивает её уязвимость — как выставленный жест заботы, к которому она не была готова. —Милое платьице у вас… — негромко сказал он, словно между прочим, скользнув взглядом по её силуэту. Она опустила глаза на подол — чёрная ткань была тёмной от дождя, в каплях. Когда-то оно действительно казалось ей красивым. Сейчас — просто тряпка, в которой промокнуть легче, чем спрятаться. —Что… ты… — она сбилась. — То есть… вы… здесь делаете? — спросила она, всматриваясь в его лицо, будто пытаясь прочесть, почему он здесь. Он чуть склонил голову, и в уголках его губ появилась лёгкая тень улыбки: —Я не могу навестить родителей и пройтись по знакомому двору? Фурина отвела взгляд. В его голосе не было ни насмешки, ни укора — и от этого стало тревожнее. Она сжала руки на коленях. —Вы сегодня… — он сделал паузу, подбирая слова. — Замкнутее, чем обычно. Фурина хотела усмехнуться, но уголки губ не дрогнули. Она покачала головой: —Вы хотите сказать, что я вообще замкнутая? Сквозь намокшие волосы прядь прилипла к щеке, и она механически убрала её за ухо, стараясь сохранить хоть какое-то достоинство. —И это тоже. Но я хотел сказать, что вас явно что-то беспокоит. Она на секунду сжала челюсть. Внутри защемило. —Значит, я одна из всех хожу с видом, будто вот-вот взорвусь? Прекрасно. Больная и подозрительная. — Её голос стал тише. — Хотя бы не маскирую это. Наступила короткая пауза. —Извините. Я не хотела… — почти шёпотом добавила она, почувствовав, как внутри всё вдруг опустилось. Он не смотрел на неё с осуждением — наоборот, спокойно и внимательно. —Все мы люди. И здесь не суд. И не работа, чтобы держаться за формальности, — мягко заметил он. Фурина чуть удивлённо повернулась к нему. Такие слова от него — это было неожиданно. Почти непривычно тепло. В груди что-то дрогнуло. —Мне… будет комфортнее, если… если всё же так. Наверное, — пробормотала она, снова отворачиваясь, не зная, как объяснить то, что сидит слишком глубоко, чтобы выразить. Он ничего не сказал. Только немного наклонил зонт, чтобы капли дождя не капали на её плечи. Они молчали. Дождь всё ещё шептал по зонтам и крышам, по мокрой листве. Пространство между ними было наполнено не словами, а дыханием, дождём и тяжестью, которую никто из них пока не решался развернуть. —Знаете, — вдруг сказал он, глядя вперёд, будто самому себе, — я раньше считал рисование глупостью. Честно. Потерей времени. Что-то вроде „роскоши“, которую могут позволить себе только те, у кого нет настоящих забот. Фурина затаила дыхание, повернув голову к нему, но он не смотрел на неё, а в пустоту. —Когда я был….подростком, даже раздражался, если кто-то говорил, что я вообще хотел поступать на дизайн..Графический дизайн, я себя с карандашом в руке не мог представить... — Он слегка усмехнулся себе под нос. — А теперь… иногда рисую. Сам. Так, по чуть-чуть. Не лучше, чем твой брат Эрик в десять лет, но зато это даже искренне, знаете? Фурина смотрела на него, не перебивая. Его голос звучал спокойно, даже мягко. Без пафоса, без попытки произвести впечатление. Она даже не поправила его, что ее брату недавно.. только девять лет исполнилось. —Странно, как с возрастом начинаешь прощать себе все недостатки и открывать больше возможностей. Ведь в любой жизни в один момент может измениться все. Эти слова легли на неё неожиданно глубоко. Что-то внутри отозвалось — не логикой, а чем-то другим. Её руки чуть дрогнули, но она тут же сцепила пальцы, как будто боялась потерять равновесие. А потом, сама не заметив когда, позволила себе немного доверия — и склонила голову ему на плечо. Как будто всё внутри устало сопротивляться. Просто на секунду, чтобы выдохнуть. Чтобы не быть сильной. Чтобы забыться. Нёвиллет не пошевелился. Лишь немного наклонил зонт, чтобы капли не доставали до её лица. Тишина между ними стала плотнее, но совсем не гнетущей. Скорее — редкой. Почти драгоценной. —Чтобы рисовать нужно терпение. Неужели оно настолько у тебя большое? Она прикрыла глаза и впервые за долгое время Фурина почувствовала, что-то что не давит на нее, никакой очередной тревоги. Только пустоту, но сейчас она ощущалась совершенно по другому. —А кто сказал, что оно у меня есть? Сейчас.. Её будто обожгло осознание. Фурина резко выпрямилась, отодвинулась чуть в сторону и виновато пробормотала: —Извините..Я не должна была… Он обернулся к ней спокойно. Ни удивления, ни неловкости на лице. Лишь лёгкое кивком головы, будто он всё понял — и ничего не требует. —Ты ничего плохого не сделала. Она лишь закусила губу. —Я пойду тогда.. С вашим отцом поздороваюсь, хорошего вечера.