Шепот о главном.

—Ты… Вы пожалеете, — вымолвила девушка одними губами, почти шёпотом, в котором не осталось ни силы, ни надежды. Голос её был ровным, но в этой ровности слышалась усталость тех, кто больше не может кричать. Мокрые пряди прилипли к щекам, смешавшись со слезами, которых она не замечала. Одежда — рваная, тяжёлая от воды и крови — липла к коже, словно пыталась удержать её в этом теле, в этом моменте, ещё на секунду. Она лежала в ледяной луже, и вода под ней медленно темнела, растекаясь алыми кругами, как растекается тишина после боли. Тело дрожало. Раны пульсировали, как напоминание: ты ещё жива. Но в груди — пусто. Ни гнева, ни страха. Только горькое, тяжелое знание: встать она уже не сможет. И всё же — она смотрела ему в глаза. До самого конца. Мужчина сделал шаг вперёд, его силуэт маячил на фоне тусклого, дрожащего света — слабое пламя едва освещало сырые стены пещеры. Из глубины тьмы донёсся чужой голос: —Морсель, ты скоро там закончишь с ней? Рассвет близко. Он не ответил. Только напрягся. Его дыхание стало тяжелее, и в голосе, срывающемся на шепот, сквозила ненависть. —Это из-за тебя сдохла моя жена. Единственная. Из-за тебя, Де Фонтейн, — выговорил он сквозь зубы, и в каждом слове звучала боль, загнанная внутрь на долгие годы. Фурина Де Фонтейн замерла. Где-то внутри что-то обрушилось, сжалось — так сильно, что перехватило дыхание. Её лицо потускнело, как будто в ней снова умерло что-то важное. После того как правда раскрылась, после того как она покинула пост архонта, она долго не выходила из дома. Словно исчезла. Никто не приходил. Никто не спрашивал. Только Нёвиллет — он появился спустя месяц. Он пришёл молча, сел рядом и просто остался. А потом… Потом она начала дышать. Начала выходить на улицу. Снова ставила пьесы — в них пряталась от себя. Она начала новую жизнь. Или пыталась. Но прошлое не забывает. Оно всегда идёт по следу. Молча. Терпеливо. —Мне жаль, — еле слышно прошептала она. Мужчина опустился на колени рядом, его дыхание было резким, будто каждое движение сдерживалось лишь последней каплей самообладания. Его рука дрогнула — не от сомнений, а от ярости, копившейся годами. В следующую секунду он грубо схватил Фурину за волосы и рывком заставил посмотреть в его глаза. Холод прошёлся по её спине. Но она не отвела взгляда. Резкое, почти беззвучное движение — и сталь с хрустом вонзилась в плоть. Она вскрикнула, — не от страха, а от резкой, всепоглощающей боли, — но не сопротивлялась. Лишь прокусила губу до крови, не позволив себе закричать. Вкус металла на языке слился с жаром подступающей тошноты. Её пальцы дрогнули. Дыхание сбилось. Он выдернул нож так же быстро, как и вонзил. Всё тело Фурины содрогнулось от боли, а затем начало стремительно терять силу — как будто с кровью из неё вытекал свет. Перед глазами заплясали тени. Мир начал расползаться, словно стекло, покрытое трещинами. Ей становилось трудно сосредоточиться — черты его лица расплывались, будто вода стирала их с поверхности памяти. Лишь глухое, пульсирующее эхо оставалось: дыхание, шаги, голос… холод. Фурина попыталась удержать хотя бы одну деталь — взгляд, движение, выражение… но не смогла. Очень холодно. —Жаль? — с усмешкой, полной горечи, прошипел он. Он притянул её ближе, дыша тяжело, будто каждое слово рвалось из глубины ярости и скорби. —Ты водила нас за нос не одно столетие… убила столько невинных. Где была твоя справедливость тогда, когда она была по-настоящему нужна? Слёзы катились из-под её ресниц — тихо, беззвучно, почти неощутимо. Глаза она прикрыла — не от страха, а от невозможности смотреть в это настоящее. Она знала. Всё знала. Её вина. Её ошибки. Её падение. «Да и что бы я сделала?..» Дышать становилось всё труднее. Грудь сжимала острая, тупая боль, как будто сам воздух стал ядом. Фурине всегда было отвратительно от себя. Нёвиллет часто говорил ей: будь осторожнее, не доводи себя до края. Но она — упрямая, уставшая, как всегда — взяла недописанный сценарий и ушла к водоёму, где всё начиналось. Не зная, что кто-то следил. Что сцена уже написана — не ею. Она не считала, сколько раз лезвие вошло в плоть. Она даже не чувствовала каждый удар — только всё нарастающее оцепенение. Всё внутри словно замерло. Время растянулось — секунды шли, как минуты, мысли плыло, как в воде. Боль — глухая, давящая — стала чем-то фоновым. Она больше не кричала в теле, а просто была. Фурина чувствовала, как тепло уходит из неё. Сначала из пальцев — они стали холодными, будто она опустила их в зимнюю реку. Затем по ногам, по спине, к сердцу — будто кто-то выключал её изнутри, по частям. Не страх. Не паника. Только усталость. Как будто долго держала что-то внутри, а теперь — отпустила. И пусто стало. Страшно пусто. Почему так… Холодно? А ведь сейчас она могла бы лежать в тишине, укрывшись тёплым пледом, где-то в своей комнате, среди мягкого света лампы и шелеста страниц. В руках — очередной роман, лёгкий и глупый, где всё всегда заканчивается хорошо. Она бы лениво перелистывала главы, зная, что за окном дождь, но здесь — уют и покой. Она пыталась вспомнить его лицо. Хоть одну черту. Его глаза. Но лицо было размытое, как сон, стирающийся на рассвете. Остался только голос — глухой, как будто под водой, и слова, размытые кровью. Слёзы смешались с дождём, который тихо зазвучал над пещерой. Где-то далеко вспыхнул свет — может, утро, может, просто иллюзия. И в этой тишине, внутри неё, впервые стало по-настоящему тихо. Мир растворялся. Как будто кто-то гасил огоньки один за другим, оставляя её в полной темноте. В тишине, которую нельзя заполнить. И вдруг — будто крик внутри: не оставляй меня. Не сейчас. Не вот так. Но слова не прошли сквозь губы. Только дрожание ресниц и слабо слышное дыхание. Она уже не чувствовала тела. Только лёгкое тепло — где-то там, в груди, в самой глубине. Оно медленно затихало. Последняя мысль была не о боли. А о том, как страшно уходить, когда так и не успела сказать: останься.