Шепот о главном.

Когда Фурина исчезла из этого мира как архонт, никто не вознёс молитвы. Она не умерла — просто… стала человеком. И долгое время после этого не подпускала к себе никого. Ни друзей, ни любопытствующих, ни тех, кто хотел бы использовать её уязвимость. Она жила в съёмном доме, подальше от Фонтейна, избегая улиц с отражающими витринами и знакомыми лицами. Нёвиллет знал, где она. Он пришел не сразу. Две недели он ждал, как будто вымерял что-то внутри себя — то ли границы дозволенного, то ли границы собственного достоинства. Он помнил, какой она была — шумной, упрямой Он принёс пирожные — малиновые, с кремом, который она любила когда-то, может..Век назад? Они несли память о другом времени, когда их споры были громче приливов, а ее смех — как шелест страниц, где нет ни одного счастливого конца. Нёвиллет постучал. Думал, что она не откроет. Но дверь распахнулась. Без слов. Она была бледна. Худее. Тише. Они сели за стол, но в конечном итоге пирожные остались нетронутыми. — Зачем вы пришли..? — спросила она наконец. — Хотел увидеть вас. Она, лишь смиренно, кивнула. Как будто принимала приговор. Молчала, но а он что мог сказать в тот момент?  И всё же, несмотря на ледяную тишину, Нёвиллет ощущал, что в этой хрупкой тени женщины есть что-то другое. Она больше не была архонтом. Не актрисой на сцене судебного фарса. Просто человек. Сломанный, но живой. —Прости.— Спустя какое-то время вымолвил Нёвиллет. С того дня он приходил ещё. Нечасто, когда чувствовал, что иначе — не выдержит. Раньше всё было проще: раздражение, смешанное со смирением. С ней — всегда было сложно, непредсказуемо, громко. Теперь — всё иначе, если не считать привычных жестов с ее стороны, которые она делает не замечая.. Когда ей неловко — закусывает губу почти незаметно или поправляет уже идеальную прядь волос. Когда злится, но пытается скрыть — быстро моргает, будто сдерживает что-то внутри, а затем делает глубокий, отмеренный вдох. Он сидел напротив неё, в комнате, где краски выцвели на обоях, где часы тикали особенно громко. Он не знал, что чувствует. Жалость? Желание защитить? Или… что-то чужое и тихое, как шёпот в тумане. Она принимала его молча, как принимают дожди — без радости, но с некой покорностью. Будто знала: он уйдёт, но пока он здесь — пусть будет. Иногда они говорили. Неспешно. Без смысла, без цели. О погоде — как будто она менялась. О рыночных ценах — словно это их волновало. О том, как шумно стало по ночам — хотя, возможно, дело было не в городе. Иногда он делился историями из зала суда. Не из тех, что входят в архивы, а мелочами — как один адвокат уронил папку, как свидетель начал плакать не вовремя. Её это немного смешило. А она… Фурина рассказывала о своих скитаниях с путешественником — с тем самым, который всегда оказывался в нужное время в самом ненужном месте. Они не обсуждали детали, не говорили имён. Но в этих историях был ветер, был свет, было что-то живое. Она оживала, когда вспоминала их. Совсем ненадолго. Фурина никогда не говорила с ним о прошлом. Он — тоже. И вот однажды, когда он снова пришёл — она сказала:  Её лицо стало чуть живее. В ней снова появилось направление. — Спасибо, что был рядом, — сказала она. — Но нам пора идти разными дорогами. Пауза. — У каждого — свой предел. Своя граница между падением и возвращением. Он не спорил. Просто кивнул. И ушёл. Прошли недели. И затем — исчезновение. Фурина пропала без следа. Ее дом был пуст. Соседи ничего не знали. Бумаги на ее столе остались нетронутыми. Будто её и не было вовсе. И это раздражало. Больше, чем он ожидал. Раздражало до тонкой дрожи в пальцах. До глухого гнева, который не находил выхода. Он пришёл снова. Один. Без надежды — просто потому, что не прийти было бы хуже. Остановился на пороге кухни, где они когда-то сидели в тишине. Воздух был сухой. На столе — всё та же коробка пирожных, но он принёс её снова. Глупая привычка. Он сел. Смотрел в пустоту. И вспоминал даже то что не нужно. Вспоминал, как она раздражала его. Своим шумом. Своей непредсказуемостью. Капризами, театральными паузами, постоянным чувством, что она играет, даже когда не играет. Она была как всплеск воды в зале суда: красивая, необъяснимая, лишённая логики. Поддающаяся только самой себе. Он не понимал её — и не пытался. Но потом… Потом она просто сидела с ним на кухне, изредка в своей комнате. Пустая. Как будто исчезла, оставив только оболочку. Она молчала. И в этом молчании, почти всегда, было что-то странное — неуловимое, недосказанное. Что-то, что вгрызалось под рёбра и не отпускало. Будто в нём зашевелилось чувство, которому он не мог найти имени. Что-то чужое, не по праву своё. Слишком тихое, чтобы называть, слишком сильное, чтобы игнорировать. А теперь — всё не так. Теперь — её нет. И тишина стала слишком громкой. Он не знал, как назвать это чувство. Грусть? Потеря? Нет. Её просто не хватало. Без объяснений. Без оправданий. Фурина исчезла дважды. Сначала — как архонт. Потом — как женщина, как человек. И всё же он знал: это ещё не конец. Не может быть. Он знал. Но дожди… дожди не прекращались. *** Как там говорят — всё может измениться в одно мгновение? Нёвиллет знал, что такое случается. Но не думал, что это произойдёт с ним. И уж точно — не так. Он лёг спать в своей привычной комнате. Той самой — строгой, светлой, с высоким потолком и тяжелыми портьерами. Всё было на своих местах. Всё — знакомо. А проснулся… от странного звона. Открыв глаза, он сразу понял: это — не его комната. Незнакомая мебель, странный свет, плотные обои. И рядом — какая-то непонятная штука, звенящая и вибрирующая с навязчивым упорством. Он с трудом сообразил, что с ней делать, и вслепую нащупал сбоку несколько кнопок. Звук исчез, но вибрация осталась. С недоумением он отложил её на стол. Он ещё не знал, что это называется — телефон. В голове вспыхнула простая мысль: глупый сон. Но он быстро отмёл её — ему не снились сны. Никогда. Он повернул голову к зеркалу — и едва не отшатнулся. Отражение было его… и не его. Тело — худощавое, юное. Волосы белые, чуть ниже плеч. А глаза… глаза были разными: один — глубокий, синий, как океан. Второй — нежно-лиловый. Почему так? Почему сейчас? Не успел он найти ответ, как из-за двери донёсся женский голос — мягкий, но уверенный: — Нёвиллет, спускайся завтракать! На экзамен опоздаешь. Он не стал задавать вопросов. Просто пошёл на голос. На кухне его встретила женщина с рыжими волосами и голубыми глазами. Она стояла у плиты в светлом халате, с усталой, но тёплой улыбкой. Рядом за столом сидела девушка — темноволосая, в чёрном топе и короткой юбке. Их наряды казались чужими, словно из другого мира. И, возможно, так оно и было. — Смотри, — сказала женщина, — даже Васелина пришла тебя поддержать. Нёвиллет нахмурился. — Поддержать?.. С чем? Он не знал ни их лиц, ни их имён. Он не знал, кто такая Васелина. — Сегодня у тебя вступительные в колледж, — пояснила женщина, — ты же хотел на графический дизайн. А твоя любимая девушка приехала, чтобы подбодрить. “Графический дизайн…” — механически повторил он про себя, будто пробуя это сочетание на вкус. Повисла пауза. Странная, осязаемая. Нарушил её только его голос — спокойный, но твёрдый: — Васелина, мы расстаёмся. Девушка вздрогнула, словно от пощёчины. Её рука дёрнулась, глаза округлились — она не сразу поняла, что он говорит серьёзно. Рыжеволосая женщина резко обернулась, и что-то громко упало на пол. — Что?.. Я что-то сделала не так, любимый?.. — прошептала девушка дрожащим голосом. Но он уже не слушал. — Не надо. Просто… так бывает. Он, наконец, взглянул ей в глаза. Янтарные — яркие, злые, полные отчаяния. Она изо всех сил пыталась держать лицо, но выражение предательства уже застыло на нём. Он больше ничего не сказал. Он не пошёл на экзамен. Просто вышел. Это был не сон. Это была реальность. Он не сразу понял, что его убили. Скорее всего, отравили — возможно, перед сном. Он выпил воду, как обычно. А потом… ничего. Обычно его сон был чутким. Он просыпался от малейшего скрипа. Но в тот раз — ничего. Ни звука. Ни снов. Ни предчувствия. И это злило. Маленький, почти незаметный огонёк раздражения горел внутри. Он — тот, кто в прежней жизни был драконом, судил людей, не знал боли и жалости, — теперь чувствовал злость. Не знал же? Пусть едва уловимую, пусть ещё не оформленную… Но она была. И это была первая трещина. Первая же? Он проснулся в теле шестнадцатилетнего подростка. И с того утра прошло уже десять лет. *** Нёвиллет вышел из здания суда, неторопливо поправляя перчатку на правой руке. Он не любил резких перемен — ни в вещах, ни в людях, ни в себе. Потому и выбрал тот же путь, что и в прошлой жизни. Там, где всё уже знакомо до мелочей. День завершился. Остался только вечер — серый, влажный, тягучий. Свет фонарей рассыпался по мокрому асфальту, отражаясь в лужах, как в треснувших зеркалах. Он шагал по привычному маршруту. Мимо проходили люди — кто-то курил, кто-то спешил, кто-то просто плыл по течению улицы. Всё было обыденно. Почти монотонно. Иногда Нёвиллету и впрямь казалось, что воспоминания — не более чем причудливая игра воображения. Проще было бы поверить, что он всё выдумал. Но стоило остаться одному — без шума города, без дел и отвлечений — как всё возвращалось. Всегда к одному и тому же. Он шёл. Шёл, пока взгляд не зацепился за витрину театра. Афиша. Очередная. Таких в городе сотни — выцветшие буквы, позолота, звучное название спектакля. Обычно он проходил мимо. Всегда. Но в этот раз остановился. Лицо. До дрожи знакомое. Те же черты. Те же глаза. Он замер. На афише — Фурина. Время словно споткнулось. Городской шум отступил, будто кто-то убавил громкость мира. Его взгляд впился в лицо на постере: в то, как свет ложился на изгиб губ, в выражение — вызывающее, чуть дерзкое, но до боли знакомое. Фурина. Такая, какой он её помнил. Он не шевелился. Даже не моргнул. Всё тело напряглось, как струна. Это не могло быть совпадением. Ему не могло показаться. Прошло десять лет с тех пор, как он открыл глаза в этом новом мире. Другая жизнь. Новая реальность. Но память… она осталась. Не выцвела, не стёрлась. Иногда он проклинал это. А иногда — наоборот. Он уже и не помнил, как достал телефон. Не отрывая взгляда от афиши, как и набрал до жути знакомый номер. Несколько гудков. Потом — голос. Девичий, немного сонный, с тенью раздражения: — Что на этот раз? Он не стал ничего объяснять. — Ты ведь можешь найти человека по имени? — произнёс он глухо. — Это вообще-то… бессмысленно. Мне нужна хотя бы дата рождения, пол, ну хоть что-то. — В трубке раздался тяжёлый вздох. — Я заплачу в три раза больше. Тори. — Его голос стал холодным, деловым. Привычным. — Говоришь так, будто мы не родные… — пробормотала она. — Ладно. Купи что-нибудь к чаю и приезжай. Я подберу варианты. Он убрал телефон, но взгляд не отвёл. Фурина. Имя, застывшее у него в памяти, как ледяной шрам. До наивности глупо — надеяться, что у этой девушки действительно то же имя. И всё же… какая была вероятность? Не игра ли это снова — его воображения, памяти, боли? Нёвиллет редко позволял себе спонтанность. Почти никогда не действовал без расчёта. Но этот вечер стал исключением. И от этого — было особенно не по себе. Ужасное чувство.