Шепот о главном.

Комната тонула в полумраке. Потолок казался выше, чем должен быть. Свет стекал по витражам медленно, как вода по стеклу, а где-то на грани восприятия слышался ровный гул — будто дождь шёл не снаружи, а внутри здания. Фурина стояла посреди огромного зала. Под босыми ногами — мокрый мрамор, холодный, как забытое имя. Она дрожала, но не от холода — от странного, липкого предчувствия. На ней было платье, которого она никогда не надевала — тёмное, словно сотканное из самой ночи. — Вы ведь обещали… — прозвучало из её уст. Голос был её — и не её. Привычный тембр, но наполненный другой силой. Уверенный, отчётливый, чужой. Как будто говорила не она, а кто-то через неё. Она это ощущала — как гость в собственном теле. Перед ней стояла мужская фигура, расплывчатая, словно окутанная влажным светом. С его лица, волос, одежды стекала вода, как будто он вышел из-под самого дождя. Лицо оставалось в тени, но глаза… глаза были лиловыми — глубокими, как вино в бокале под лунным светом. Он молчал. — Вы снова уходите… — снова проговорила она. И снова голос звучал неестественно — её рот двигался, но слова не рождались внутри неё. Это пугало и притягивало одновременно. Она попыталась сделать шаг вперёд, но ноги будто вросли в пол. Зал дрогнул. Где-то в стенах раздался треск — как будто дождь превращался в лёд. Пространство ломалось, как стекло под давлением. — Это игра моего воображения?… — прошептала она. И в этом шёпоте — впервые — прозвучала её настоящая интонация. Не чужая. Её. — Нет. Тебе просто нужно время, — отозвался он. Голос был хриплым, немного усталым, но странно знакомым. До боли знакомым. Он лишь склонил голову, не отрывая от неё взгляда. Дальше ничего не последовало, все словно.. Растворилось в одно мгновение. Исчезло все. *** Фурина резко распахнула глаза. Тело ныло — в который раз она заснула, сидя за кухонным столом. Спина затекла, пальцы онемели от неудобной позы. Она подорвалась с места, машинально осматриваясь. Шторы всё ещё были задернуты, сквозь ткань пробивались едва заметные первые лучи рассветного солнца. Внутри копошилось странное ощущение, которому она не могла подобрать объяснение. Обычно в своих снах она не говорила. Лишь молча существовала — наблюдала, ощущала, но не могла вмешиваться. Всё, что ей оставалось — быть немым свидетелем чужой жизни, в собственном теле. Но в этот раз всё было иначе. Сегодня с ней заговорили. Не через неё. С ней. Подойдя к тумбочке, Фурина достала старый блокнот с заломленными краями и ручку. Когда-то давно, в подростковом возрасте, её водили к психотерапевту. Тогда врач посоветовал ей вести дневник снов — якобы, чтобы легче было понимать, что творится в подсознании. Тогда ей казалось это глупостью: сны ей почти не снились. А если и снились, то рассыпались, едва она открывала глаза. Но в последние года — всё изменилось. Сны стали приходить. Редко, но отчётливо. И после каждого оставалось странное послевкусие. Иногда ей казалось, что что-то потеряно. Не просто забыто — утеряно безвозвратно. С одной стороны, Фурина понимала: так и есть. У неё действительно была жизнь. Детская, по словам ее матери «беззаботная жизнь.» Она села на край кровати и уставилась в строчку пустой страницы.

Комната с витражами. Мрамор. Мокрый пол. Голос — не мой, но из моих уст. Фигура. Лиловые глаза.

Рука дрожала. Мысли путались. Фурина замерла. — А дальше… что было? — прошептала она, не отрывая взгляда от бумаги. Но в голове уже начинала сгущаться пустота, смывая обрывки сна. — Ри-Ри? Почему ты не спишь? — послышался тихий голос за её спиной. Она обернулась не сразу. Эрик в это время поднялся со своего небольшого кресла — в пижаме, с одеялом, скомканным в руках. Глаза у него были сонные. Фурина быстро захлопнула блокнот. — Уже ложусь. Всё хорошо. Голос прозвучал спокойнее, чем она ожидала от себя. Сон исчез. Но чувство от него — всё ещё било в груди. ****** — Ри-Ри… давай подождём немного? — Мальчик тихо прошептал, едва заметно потянув её за край юбки. — Машины папы нет… Его голос слегка дрожал, и это дрожание застряло в груди Фурины занозой. Она тяжело выдохнула, стараясь скрыть нарастающее беспокойство: — Он скоро приедет. Я уверена. Пойдём. Но Эрик не ответил. Только сжал ткань чуть крепче. Его молчание било точнее любого слова. Фурина опустилась на корточки, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я не уеду, слышишь? Я побуду с тобой. Столько, сколько нужно. Пока он не вернётся. Он кивнул медленно, словно цепляясь за остатки веры. Тогда Фурина нажала на звонок. Дверь не открывалась слишком долго — настолько, что напряжение начало щекотать затылок. Наконец, послышался щелчок замка. Дверь распахнулась, и на пороге появилась её мать — усталая, с растрёпанным пучком и тусклым взглядом, в котором едва теплилось узнавание. — Не вовремя, — холодно бросила она. — Очаровательное гостеприимство, как всегда, мам. Мы всё равно войдём. Они встретились взглядами — и, пусть лишь на мгновение, — в глазах матери сверкнула неприязнь. Особенно, когда её взгляд упал на Эрика. — Мне нужно с тобой поговорить, — сказала она уже уходя, не дожидаясь ответа. Фурина шагнула в комнату следом, напряжение скручивало плечи. — Почему ты так поступила, Фурина? Почему? Голос её матери был сорван, словно слова жгли горло. — Я не понимаю, о чём ты… Фурина машинально сжала ручку двери за спиной, как будто нуждалась в опоре. — Он должен был быть у бабушки. Ты не должна была его забирать. — Это мой брат, — твёрдо сказала Фурина. — Что с этим не так? — Брат… — эхом повторила мать и отвела взгляд. — Ты ничего не знаешь. Фурина сделала шаг вперёд. Она больше не могла молчать: — Тогда объясни! Почему ты ведёшь себя так, будто он проклят? Он ребенок, твой сын, который тоже хочет любви. На мгновение мать застыла. Что-то дрогнуло в её лице — страх? Отвращение? — Мой сын… — повторила она одними губами. — А если он такой же, как он был? Такой же… Ты понимаешь, что это значит? В её голосе не было ненависти — только паника. Почти мольба. Но для Фурины это прозвучало как плевок в душу. — Значит, его надо бояться? Держать под замком? Отвергать, как ты отвергла меня? Я никогда не пойму тебя. Её мать сделала шаг назад. В эту секунду послышался звук открывшейся входной двери. Женщина прошла мимо Фурины, задев её плечом, не обернувшись ни разу. Она стояла в тишине, а в груди полыхало только одно слово: Бред. Фурина не понимала свою мать. Та словно жила в каком-то замкнутом мире, где чувства были угрозой, а откровенность — слабостью. Она ничего не объясняла, не оправдывалась — просто действовала, как будто всё так и должно быть. Отчим, в свою очередь, казался ослеплённым. Он не верил в то, как мать обращается с Эриком. Возможно, потому что при нём она превращалась в образцового родителя: улыбалась, заботилась, готовила любимые блюда сына. И только Фурина, наблюдая со стороны, замечала, как меняется выражение Эрика, когда отчим уезжает. Как он становится тише. Закрытее. Он не жаловался. Почти никогда. Даже когда его в очередной раз отправляли «на пару дней к бабушке» — бабушке, к которой он, по каким-то причинам, попадал не всегда. Фурина не считала себя особенно тёплым человеком. Она никогда не мечтала о младших братьях или сестрах, не умилялась при виде детей. Но Эрик был… другим. Он не путался под ногами, не ныл, не требовал внимания. И в его молчании было что-то очень взрослое. — Фурина, даже не зайдёшь на чай, а уже убегаешь? — донёсся из-за спины голос отчима. Она остановилась у входной двери, словно только сейчас осознала, где находится. Несколько секунд смотрела в пол, прежде чем медленно обернуться. — Привет… Прости, что не поздоровалась. У меня встреча через сорок минут, — выговорила она, будто усилием выталкивая слова. Голос прозвучал тише, чем она ожидала. Её взгляд не задержался на нём — он всё время соскальзывал в сторону, туда, где у стены стояла старая каменная статуя. Безликое лицо, полустёртые черты, но что-то в ней беспокоило. Отчим подошёл ближе и похлопал её по плечу. Рука была тёплой, но прикосновение показалось неожиданно тяжёлым. Она подняла голову. Его зелёные глаза, как всегда, смотрели мягко, но и в них проскальзывала усталость. Всё же он попытался улыбнуться — уголки губ дрогнули, будто через силу. Фурина не знала почему, но ей казалось, что он смотрел на нее с неким сочувствием. Он ведь знает, через что она прошла и какой у нее диагноз. — Я понимаю, тебе сейчас непросто… Но не перегружай себя. Учёба — это важно, но ты ведь тоже человек. Нужно уметь отдыхать, — сказал он, спокойно, но с оттенком заботливого беспокойства. Фурина слегка кивнула, её губы едва заметно приподнялись. Улыбка вышла вымученной, как и всё в последнее время. — Учту, — почти прошептала она. — Ну, ладно, не буду задерживать, — отступил он, всё ещё глядя на неё с какой-то тихой тревогой. Из глубины квартиры показался Эрик. Он уже был в своей привычной пижаме и с растрёпанными волосами. — Пока, Ри-Ри! Надеюсь, ты повесишь мои рисунки на стену! — крикнул он весело и показал язык. Она улыбнулась — почти. Механически махнула рукой. Потом вышла, и за спиной сразу закрылась дверь. Ей даже было спокойнее, что он ничего не слышал. На лестничной клетке было прохладно. Тишина тут ощущалась плотнее, чем в квартире. Она прислонилась к перилам и прикрыла глаза. —Может и вправду устала? **** Фурина пришла на две минуты раньше. Они с Нёвиллетом договорились встретиться к семи — точнее, он просто поставил её перед фактом. И теперь она стояла возле десятого столика на террасе, как было указано в сообщении. Но за столиком уже сидели двое мужчин. И явно не ждали её. Она нахмурилась и в который раз перечитала короткое сообщение от Нёвиллета — словно надеялась найти в нём подвох, пропущенное слово, иной адрес. Нет. Всё верно: дата, время, название ресторана. И — “десятый столик на террасе”. Именно здесь. Именно сейчас. — Миледи, вы, кажется, ищете компанию? — один из мужчин поднял взгляд. Его голос был обволакивающе-самодовольным, как парфюм, который хочется сдуть рукой. Фурина не успела ответить. За её спиной раздался спокойный женский голос — ровный, почти ледяной: — Простите за недоразумение, но этот столик был зарезервирован заранее. Она обернулась. Рядом с девушкой-администратором стоял Нёвиллет. Он выглядел… не как человек, а как мираж — спокойный, почти нереальный. Его присутствие не требовало слов — только взгляда. И всё же в этом взгляде было что-то… вымотанное, будто он прожил долгий день, о котором никому не расскажет. — Это… вы что, шутите? — раздражённо бросил один из мужчин, резко вставая. Голос сорвался, как пуговица с дешёвого костюма. Фурина машинально отступила на шаг — не от страха, а чтобы не встать между ними. Между ней и тем, кто, как оказалось, всё уже уладил. — Резервация была на вчера, — спокойно пояснила администратор. — Никто не пришёл, и бронь была снята. — Бред! Зовите управляющего! — Я и есть управляющая, — вежливо, но без тени уступчивости. — Пройдёмте со мной. Всё обсудим там. Она бросила взгляд на Нёвиллета — прямой, деловой, без ожиданий. Тот лишь едва кивнул. Мужчин увели — им понадобилось ещё несколько секунд, чтобы исчезнуть. Ресторан вновь обрёл прежнюю тишину. — Интересное начало вечера, — заметил Нёвиллет, опускаясь напротив неё. В его голосе сквозила лёгкая насмешка — слишком тонкая, чтобы быть обидной.—Как вы? — А я?.. — начала она, сбившись. Потом выпрямилась и натянуто улыбнулась: — Здравствуйте. Я в порядке, спасибо. Просто не ожидала… такого. — Понимаю. Когда я отошёл за администратором, вы оказались в центре спектакля. Прошу прощения. — Всё в порядке, — ответила она, но голос на мгновение дрогнул. Словно в нём что-то сорвалось с якоря. — Хотя… Она замолчала. В его лице не было ничего знакомого — и всё же, когда он посмотрел на неё, в груди будто щёлкнуло что-то старое. Что-то, что давно ждало этого взгляда. А он… он тоже смотрел чуть дольше, чем положено. Чуть тише, чем нужно. — У вас странное выражение, — тихо произнёс он. На мгновение она замерла, но голос официанта заставил прийти в себя. Сделав заказ, Фурина не стала тянуть. — Давайте сразу перейдём к делу, — сказала она, доставая из сумки блокнот. Нёвиллет слегка приподнял брови. — Вы не из терпеливых, как я погляжу? Она не ответила сразу. Взгляд её скользнул мимо — за его плечо, к залитой мягким светом террасе. Но вряд ли она видела пейзаж. Скорее — пустоту за ним. — Я думала, вы знаете, как работают… нормальные люди, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Обычно дают хотя бы ориентир. Не примерную дату. А информацию. Хоть что-то, за что можно зацепиться. Только на последнем слове она посмотрела на него. Взгляд — прямой, колючий. И снова это странное чувство: будто его глаза — не просто гетерохромия, а что-то слишком осмысленное. лишком… Она почти ощущала, как он молча смеётся над ней. Хотя лицо было, как всегда, сдержанным. «Почему всё так сложно?»— Хотелось ей сказать, но Фурина лишь закусила внутреннюю сторону щеки. — Я не ожидал, что вы согласитесь так быстро, — сказал он, спокойно. — Не я, а… — Дослушайте же, — перебил он, и в уголках его губ появилось что-то похожее на улыбку. Очень лёгкую. Почти невидимую. — Дата примерная, потому что у вас забитый график. Конец семестра. Я изучил расписание. Поэтому и подумал — июль. Фурина приподняла брови, оживившись: — С июля? — Да, — просто ответил он. Она уже собиралась задать следующий вопрос, когда подошёл официант с их заказом. Стол наполнился ароматами и фарфоровым звоном. Фурина заказала бокал белого вина и лимонный тарт, с хрустящей корочкой и лёгким пудровым посыпанием. Ей не хотелось ничего тяжёлого — десерт был скорее поводом, чем желанием. Нёвиллет взял салат «Цезарь» и что-то крепкое. Она не успела рассмотреть, что именно. Но напиток был прозрачным, как и он сам. Она ещё не притронулась к вину. — Что вас сподвигло на это? — вдруг спросила она, внимательно глядя ему в глаза. — Вы платите не опытному режиссёру. А студентке. Он отложил вилку, словно собирался взвесить ответ. — Вы, — сказал он просто. Снова эта тяжесть в воздухе. Слова прозвучали не как вежливый комплимент, а как факт. Твёрдый, как стекло. Она вдруг почувствовала, что ей трудно удерживать взгляд на нём. Но и отводить — не хотелось. Фурина чуть наклонила голову, словно не расслышала. Хотя слышала — слишком хорошо. —Что?— лишь одними губами прошептала она.