Лорд умер. Да здравствует Лорд

Над головой ветер шумел в ветках деревьев. От земли веяло зябким холодом, а пыль пропахла дымом. Костёр кажется всё тусклее с каждой минутой поднимающегося рассвета. Воздух разлился по лёгким с болью. Гарри завалился на земле, давясь чем-то несуществующим. От кашля на глазах выступили слёзы, и лишь через размывающую всё пелену он смог видеть, как фигура напротив падает и рассыпается в пыль, не успев коснуться земли. Кое-как, скособочившись, вышло упереть руки в землю, приподнимаясь хотя бы на четвереньки. Перед глазами плыли красные и белые круги. Голова кружилась, а на языке был привкус металла. Опасное шипение пробилось сквозь мерзкий писк в ушах. Чешуйки шуршат друг об друга, предвещая молниеносный бросок. — Нагайна… — Гарри смотрел сквозь сбившиеся на лоб волосы, как огромное, казавшееся бесконечным тело приближается, извиваясь, скользя по земле. Чёрный тонкий язык мазнул по глазам. Узкий зрачок чуть расширился, впившись в лицо Гарри двумя жёлтыми безднами. Нагайна застыла неподвижно, лишь покачиваясь в такт сердцебиению. Гарри никогда так долго ещё не смотрел в её глаза. Невозможно было представить, что взгляд этот может быть столько же хищным, сколько и изнурённым. — Устала, да? — горло было отвратительно сдавлено, и шипение вырвалось лишь на выдохе. Гарри сел, приподнимая голову к змее. Нагайна качнулась, тоже чуть спуская голову вниз. Рука, чуть дрожащая, с полумесяцами грязных ногтей, скользнула от сегментированной головы по чешуйчатому телу. — Глупые люди. И не понимают, какого это, жить так долго. Из змеиных глаз уходило всякое подобие осмысленности. Остались только стекляшки жёлтой слюды с тонкой ниткой зрачка. Свиваясь кольцами, Нагайна опускается всё ниже, осторожно, словно засыпает. Голову, преданно, словно собака, она положила Гарри на колени. — Спи… — Гарри это почти шепчет, проходясь кончиками пальцев по самым большим сегментам морды между глазами. Змеиное тело потяжелело на коленях. Дыхание, до этого неслышное, прорезалось вздохом, больше похожим на сип. И Нагайна затихла вовсе. Гарри лишь пожалел, что у неё нет век. Змея теперь больше походила на игрушку. Мёртвую, глупую игрушку. Волоски по всему телу встали дыбом, а спину изогнуло сначала колесом, так что Гарри ткнулся носом в землю, а потом до боли выпрямилась. Теперь Гарри вдохнул уже с наслаждением, поднимаясь с ровной осанкой, будто в позвоночнике был стержень. Пригладил волосы назад, как не делал никогда, выдохнул с короткой паузой прежде, чем вдохнуть снова и открыть глаза. Открыть лишь на наполовину, оставляя их в прищуре. Реальность обжигала сетчатку, как яркое солнце после дня в подземелье. Пожиратели смерти казались лишь тенями в предрассветном лесу. Почти физически чувствовался страх, разливающийся в этих подрагивающих от напряжения магах. Казалось это невозможно забавным сейчас, и губы будто сами собой дёрнулись в ухмылке. — Люциус. Скользкий змей. — Голос похрипывал с непривычки, от чего он казался каким-то странным. — Иди в школу. Скажи, что Гарри Поттер победил. Яблоки глаз неспешно обвели всех тут присутствующих. Гарри поймал себя на совсем неуместном чувстве брезгливости. — Остальные же… идите и прячьтесь по углам, как и в тот раз. Ваш Лорд теперь мёртв. Эти слова, сквозь сдавленное горло, будто переломили стержень. От пожирателей с новой силой повеяло какой-то странной болью. Это было мгновение какого-то кристального понимания всего, но оно упорхнуло мгновенно, и Гарри сгорбился, кутаясь в мантию. Внезапно стало зябко. — И Хагрида освободите. — Прокашлявшись, получилось вернуть почти свой голос. Была даже странная уверенность, что пожиратели это сделают, если он скажет. Опять неловко согнувшись, чтобы поднять палочки, Гарри выпрямился. Теперь и Бузинная палочка в его руках. Хотелось тут же, как поднял, переломить её в руках. Тупой кусок дерева, из-за которого умер Снейп. Тупой кусок дерева, из-за которого смерть могла веселиться, наблюдая за человеческим убийством друг друга. Но сил на это не было, так что Гарри просто поднял обе палочки и двинулся из людского круга. Как единый организм пожиратели шарахаются от него, как от чумного. Невыносимая усталость накатывает вместе с безразличием. Гарри просто прошёл сквозь их расступающийся строй, ничего не опасаясь. Они не произносили ни звука, отступая с его пути и странно сгибаясь. Гарри стоило, наверное, много обдумать. И голова сейчас трещит и искрится от набитого в ней цветного стекла. Предрассветный лес со струящимся по земле туманом был холоден и мрачен. Гарри только закутался в мантию получше, продолжая свой неспешный, ковыляющий шаг. Где-то на краю сознания вместе с тысячей похожих мыслей мгновенно промелькнуло: «Пусть сдохнет, как скажет». Тут же мелькнуло, чтобы потеряться в сотне других. Где то там же, в этом неразберимом месиве, мысль о том, что он уходит от Хогвартса в глубь леса и стоило бы, наверное, вернуться. Лес, казалось, тоже безмолвно расступался перед ним. Как-то Люпин говорил, что в истинном лесу никогда не может быть по-настоящему тихо. Но сейчас звуки будто испуганно попрятались от Гарри по углам. Это казалось правильным. Правильнее того, что будет, когда он пойдёт к остаткам Хогвартса. Лишь представление многоголосого радостного воя победы всё ещё представлялось чем-то душераздирающе прекрасным. Но не сейчас. Гарри сделал ещё шаг, движение губ, и следующий был уже в доме на площади Гриммо. Остаётся только свалиться на пол, как будто спину в догонку прострелили заклятьем. Свернуться на полу, накрыться мантией и, уже закрывая глаза, пробормотать, уверенный, что его услышали: — Кикимер. Закрой дом. Полностью. Уже на последнем слове, проваливаясь в сон. Проваливаясь всё ниже и ниже, пока окончательно не отключился. Трещина в скале кишела змеями. Их маленькие тела извивались под друг другом, наслаждаясь душной прибрежной пещерой. — Старшие говорят, что это они так делают детей, — Деннис осторожно ткнул в одну из крайних змей тонкой палочкой. — Том, а ты правда любишь змей? — спросила меня Эми из-за спины Денниса. Её блестящие глазки так и впивались в меня с интересом, что раздражало. Пусть они просто заткнутся и дадут посмотреть на это завораживающее зрелище. Стоило прижать язык к зубам, чтобы выходящий воздух казался шипением. Это не было чем-то конкретным, как иногда получались слова. Но одна из змей подняла свою блестящую от чешуи головку, блеснув на меня бусинками глаз. Это завораживало меня, и я пропускаю тот момент, когда от чужого толчка теряю равновесие и падаю прямо вперёд, на груду змей. — Так иди, раз любишь. Змеи, только отстранившиеся, чтобы их не задушило моим телом, прилипают, как будто были одним водноподобным существом. Я могу брать змей целыми горстями. Их там много, так что их даже сложно удержать в моих мелких ладонях. Шипение — тонкий зов — уже другой, более тонкий и изящный, позвал новых. — И это должно быть страшным? Я легко поднимаюсь. Те змеи, что я не держал, посыпались вниз, не имея ни намёка на желание меня укусить. Деннис и Эми шарахаются от меня, словно я восставший мертвец. Но я быстрее и хватаю мальчишку за рубашку, не дав отстраниться. Всё, что он может, — это беспомощно качнуться назад. Вторую мою руку обвивает гадюка. — Эта змея сказала мне, что она ядовитая. — Змея приподнимается с протянутой руки. Хищно сверкнули глаза с тонким вертикальным зрачком, его хорошо можно разглядеть. — Тебе страшно, Ден? Гадюка открыла пасть. Клыки с полупрозрачными нитками слюны прорвались сквозь тонкую мембрану кожи. Играющая змея, танцуя, приподнималась от руки, и в один точный рывок могла укусить этого идиота. Деннис смотрел на змею. Он был бледным до серости, а в широко раскрытых глазах плясали тонкие зрачки. Секунда за секундой гадюка приближается к его лицу. Она удовлетворённо шипит, что хочет влиться ему прямо в лицо. Глаза Денниса дёргаются куда-то в сторону, уставившись мне за спину. Он закатывает белки глаз и оседает на пол, поддерживаемый от падения лишь моей рукой. Эми тонко завизжала, пятясь назад, пока не уткнулась спиной в каменную стену. Брезгливо поморщившись, я оборачиваюсь на то, на что они смотрели. Из недр пещеры выползает огромная, в ногу толщиной, змея чёрного, отливавшего синим цветом. Я не боюсь её. Змеи никогда не причиняли мне вреда, но размеру этой остаётся лишь удивляться. — Истинный наследник рода. О, Салазар был бы доволен. — Змея остановила своё движение, свив хвост под собой. Много колец получилось, прежде чем её голова встала на уровне с моей. — И тебе здравствуй. — Иные змеи тоже говорили со мной, но мало когда их речь была такой сложной. Это зависит от размера, быть может. — Не убей их, мальчик. Тело змеи вновь продолжает своё движение. Странно изогнутое даже для змеи. В одно мгновение она будто впадает сама в себя, и вместо змеиного тела перед глазами предстало женское, но такое же чёрное, закрытое в ткань с головы до пят. — Иначе тебя не примут в школу, что станет тебе домом. Я сделал шаг назад, готовый убежать. Всё в теле кричало об опасности: от волос, поднявшихся дыбом, до этого дрожащего чувства внутри, в существование которого я всегда сомневался. Но из-под ткани почудился испытывающий взгляд. Казалось, если он сейчас убежит, то лишится чего-то очень важного. — Домом? — пришлось оставить себя на месте через усилие. Вскинуть голову, бесстрастно спрашивая. — Меня заберут отсюда? Фигура наклонила голову в бок. — Не совсем. Каждое лето ты будешь возвращаться. Я нахмурился, почти забывая о былом страхе. Воспитатели шептались, что куда-то меня да заберут, но больше говорили о дурдоме. Но дурдом — это не школа. Может, там есть такие же, как и я? — Значит, я заставлю меня оставить. Фигура покачала головой. Так иногда делали воспитатели, когда говоришь полную глупость. — Волшебник, что сидит там, не позволит тебе остаться до самой своей смерти. Ещё не зная, от чего, во мне вспыхнул огонёк злости. Злости на этого пока незнакомого человека в этой незнакомой школе. — Значит, я убью его. Тогда я смогу остаться. Фигура рассмеялась. Шипяще и похоже на змею. Они тоже иногда смеялись. — Он сильный волшебник, Том. — Значит, я стану сильнейшим. — Да будет так. Но тебе стоит торопиться. Она наклонилась ко мне совсем близко. Из-под капюшона сверкнули отблески глаз. Голодных, жаждущих глаз. — Помни. — Её рука, костлявая и холодная, коснулась моей щеки. — Ты придёшь в мои чертоги в свой срок. Как бы мал он ни был. Мои губы растянулись в привычной улыбке. Я чуть наклонил голову, прислоняясь к чужой руке. Положил собственную, живую и горячую, поверх. — Хорошо. «Ещё посмотрим, старая карга».