Ещё один

— Ха, — со зловещей многозначительностью сказал Баки, возвращая сковороду на место. Он приводил кухню в точности в тот вид, который она имела до визита незваных гостей. Запомнил в деталях, как лежала утварь, как стояли стулья, и теперь воссоздавал интерьер с методичностью музейного работника. — Ха? – переспросил Ами. Это походило на прогресс. Неужели удалось заинтересовать Баки новым планом засады настолько, что он изменит мнение? Неужели вместо бесконечного бегства они все же начнут охоту? — Я просто подумал, сколько в тебе… в нас вот этой убийственной хитрости, — Баки развел руками. — Тебе приходило в голову, что это не они создали Зимнего Солдата? Они просто поставили на службу все, что в нас и так было. Даже идея беспрекословного подчинения… Помнишь, как в армии из всех делают детей? Учат ходить – строем, конечно. Не задавать лишних вопросов. Кто старше по званию – тот взрослее. Говорить и молчать разрешают взрослые, еду и одежду выдают взрослые… — Ты шутки шутишь, — оборвал его Ами. – А люди умирали. Баки встретился с ним взглядом. — Вот именно. И от наших рук. С каждым разом они спорили все более безысходно. О прошлом, о будущем. Ами вообще-то при первой встрече решил, что Баки пришел за ним, чтобы отправить в нормальное время. В прошлое. Но в прошлое было нельзя. Баки превратил сигнальный блок машины времени в труху. А даже если бы и нет, — в прошлом Ами неизбежно нашла бы ГИДРА. «Всегда находила», — пожал плечами Баки еще тогда, на пути в Миссури, выкладывая перед Ами идеи как карты. У Ами от безразличной легкости, с которой Баки это признал, побежали по спине мурашки. Нельзя вернуться к своим, потому что это значит привести домой врагов. «Так неправильно», — бросился в бой Ами. Они шли тогда по лесу в стороне от шоссе, и у Ами хрустели под ногами сухие ветки, шелестели за плечами зеленые листья, вспархивали перед лицом вспугнутые птицы, настолько он махнул рукой на осторожность, доказывая, объясняя. Он поймал себя на том, что преувеличивает, пересказывая прочитанное в украденных у Стива документах. Про нестабильность перемещений во времени, про самопроизвольное уничтожение опытных образцов. Про то, что Ами нельзя оставаться в будущем. Оказалось, Баки уже успел пообщаться с разработавшими машину времени учеными, написав им от лица журналиста. Оказалось, ученые провели расчеты. И, судя по всему, возмущения, которые вызвало путешествие Ами в будущее, постепенно затихнут. Вдобавок Ами с Баки существуют рядом во времени и пространстве, и вселенная не взрывается! Время прочнее, чем кажется. «А если нет?», — не согласился Ами. Баки ничего не сказал. Они оба знали, что Ами борется не с тревогами о целостности времени, а с осознанием того, что нельзя увидеться с родными. Мысль о них удавалось откладывать на потом, когда нужно было сосредоточиться и не нападать на Стива. Но теперь повода откладывать не было. Если рассуждать здраво, Баки был прав. Залечь на дно, прожить тихую жизнь где-нибудь далеко, не вмешиваясь в исторические события… Это было планом, и даже не плохим планом. Другое дело – это было не то, чего Ами хотел. Он хотел домой, и больше ничего. «Ты хотя бы узнавал, — спросил он. – что с ними стало? Со всеми нашими?» «У них была жизнь, — сказал Баки. – Без тебя». Они не продолжили разговор, но тень от него падала на каждый последующий спор. Ами оставил Баки упражнять память. Заглянул в сумку, которую они всегда держали наготове. Из сумки заманчиво блеснула металлическая коробочка с выгравированной «А». Передатчик, чтобы общаться со Стивом. Ами этот передатчик был кровно необходим. Так славно он ляжет в руку, так просто сочинить пару фраз… Не та засада, которую Ами планировал для неизвестных преследователей. Но, может быть, даже лучше. Баки уже связался с людьми, знающими все о в машинах времени. Достаточно заманить к ученым Стива и заставить их открыть дорогу в прошлое. Ами осторожно, чтобы даже мимолетно не задеть передатчик, вытащил из сумки складной нож. Ему было нужно. Нож заполнил руку приятной тяжестью. Сжимая его, Ами по узкой лестнице стал подниматься на чердак. Кишки сдавило так, что лучи боли выстрелили наверх сквозь диафрагму, устремились вниз к коленям. Ну вот опять. Ами вздохнул. Собственно, называть чердаком небольшую комнату с панорамным окном было даже неловко. Свет Ами не включил. Устроился на полу под прикрытием диванного подлокотника. Сложенный нож приятно стукнул о паркет. Из окна были видны огни Сент-Луиса на горизонте – грязноватое марево от фонарей укрывало город толстым одеялом. Ами откинулся диван. Пыли на защитном покрывале собралось не так уж и много, даже в носу не защипало. Чехлами от пыли здесь были закрыты даже висящие на стенах картины. Что пряталось за белой бумагой? Семейные фото? Горные пейзажи? Полотна Рембрандта? Не комната, а карта с белыми пятнами. Прямо как память Ами. Скрипнула ступенька. Баки предупреждал, что поднимается следом. Ами чуть было не спросил, какие еще нравоучения его ждут. Но вовремя прикусил язык. Баки сказал бы, что призрачные преследователи ищут мстительного зверя, коварного убийцу. Ищут Зимнего Солдата, у которого окончательно зашли шарики за ролики. Поэтому просто жить нормальной человеческой жизнью – уже способ маскировки. А если Баки это скажет, Ами придется подумать, сколько лет его отделяет от всего нормального и человеческого, от дома. Думать не хотелось. Не хотелось знать о бессердечной, циничной усталости, с которой Баки уверял, что дракой драку не остановишь, а насилие никогда не заканчивается. Годы. Время. Время Ами не подчинялось, а нужно было как можно скорее понять… Чердачная комната напоминала лабораторию. Белые, словно ластиком стертые пятна, огромное окно. Подними руку. — Опять плохо, да? – спросил Баки. Ами выпрямился, чтобы не выглядеть таким жалким. — Нет, с чего ты взял? Баки, конечно, не поверил. — Не надо мне было есть, — натянуто признался Ами, ясно ощущая форму проступающих на лице красных пятен. Дома у Стива, когда эта боль впервые настигла Ами, он был уверен, что отравился. Несколько часов просидел в замечательной блестящей ванной комнате, пока Стив где-то геройствовал. Рассчитывал выблевать то лишнее, что вонзалось в него изнутри, он почти видел, он почти… Баки, наверное, и сам должен помнить. Он говорил, что вспоминает все, что случается с Ами, просто смутно и с запозданием. Но именно перед Баки – перед собой! — Ами было особенно неловко. — кажется, мне нельзя еду из будущего. Она ядовитая для меня или вроде того, — вздохнул Ами. — Какие-нибудь темпоральные резонансы не совпадают. — Ты дышишь здесь воздухом, и никаких резонансов, — заметил Баки. – И потом, ты говорил, это не всегда живот. Бывает, плечо или… — Прекрати, — взмолился Ами. Вот еще инспекции ощущений ему не хватало! Мольба получилась подозрительно похожей на рык. И Ами так стукнул рукой по полу, что пристроенный там нож подскочил и откатился в сторону. — Давай так, — не сдался Баки. — Если у тебя что-то болит – это моя проблема. Не твоя. Предложение было настолько абсурдным, что Ами почти рассмеялся. Ну да, конечно. С проблемами Ами и сам жаждал разобраться. Например, пронестись огненным вихрем по всему, что оставалось в этом времени от ГИДРЫ. Испепелить всех врагов и всех, кого Баки так сильно опасался. Это здорово помогло бы не чувствовать себя все время унизительно беспомощным. Или нет? Или Ами просто так хотел домой, что рвался в единственный дом, известный Зимнему Солдату? — Этот как-то пугает, — сказал Ами, когда Баки пристроился к нему со спины и положил подбородок на плечо. Подбородок был гладкий. Баки его выскоблил так, словно каждый волосок из накопившейся за последние дни щетины его лично оскорбил, причем в письменной форме. — О, пугать я умею, — протянул Баки. – Скажи, если станет хуже, не молчи. Его живая рука вычерчивала круги у Ами на животе. Строго по часовой стрелке, как механизм. Хуже не стало. Ами посмотрел – и голова слегка закружилась. Рука была его собственная. Но немного не такая. И он ею ничего не чувствовал. — Я серьезно, — сказал Баки. — Вся боль – моя. Он обычно не прикасался к Ами сверх необходимого. Если Баки решил нарушить привычную дистанцию, значит, посчитал это обязательным. Только к чему? В смысле, да, во внутренности, по ощущениям, тыкали ножами. Но боль была не то чтобы особенно выдающейся. Так себе, обычной. Просто надоедливой. Она возвращала мысли к тем моментам, когда что-то опять воспалялось под протезом, когда протез слишком разогревался, когда кто-то говорил: «Это нужно оптимизировать». Когда Ами просыпался в пахнущей фальшивыми цветами и Стивом комнате, и ему, кровь из носу, хотелось схватить Стива и придушить – несильно так, только чтобы не сопротивлялся. Потом вытащить из тайника блок управления машиной времени и ждать, когда красный огонек загорится. Боль сообщала, что что-то с Ами не так. И это Баки точно не мог исправить. Или мог? Он ведь уже вытащил Ами из безвыходной Ситуации, и забрал подальше от Стива. Ами подавил желание свернуться в клубок, подтянуть колени к груди, оставить все, что чувствует, только себе. Давление на живот было мягким, вкрадчивым как шепот. И безличным, словно Баки не по телу живого человека шарил, а пытался сквозь мешок угадать, что внутри, или дразнил рыбу, кружащую под поверхностью пруда. — Я спас человека, — неловко, словно в чем-то постыдном признался Баки. Пытался отвлечь внимание рассказом, это понятно. Но... Ами не видел лица Баки, но несомненно узнал интонацию. Таким голосом он сам мог бы рассказать, что добрую минуту стоял под лестницей, рассеянно прикидывая, не пора ли предать Стива. Или что ему нравилось притворяться простодушным бруклинским пареньком из сна. Вернее – Ами как раз не мог рассказать. Он был уверен, что язык отнимется, что все слова пропадут из головы. Если Баки говорил, нечто важное изменилось. – Тот недотепа с высоты упал, — уточнил Баки, хотя это ничего не проясняло. — Ну, знаешь, сочетание дурости и несчастного случая, как обычно выходит. Упал – и в реку. Баки шумно вдохнул, и Ами вынужден был вдохнуть следом, словно его за ниточку тянули. — Я смотрю — он летит. И думаю почему-то, как это бывает, — продолжил Баки торопливо, словно просил прощения за содеянное. — Ты летишь. Ты падаешь – и никто не приходит. Или приходит и тебя забирает, но в такие места, что лучше бы не приходил. В общем, видишь, мне пришлось вытащить того идиота из воды, чтобы он не захлебнулся. Ами видел. Конечно, видел. Он едва понимал, что произошло в истории со спасением утопающего, но он понимал Баки. Его умолчания. Что Баки должен был чувствовать. — И что с ним потом было? – спросил Ами. — Ну, наверное, он выжил и остался таким же недотепой. — Ты его спас, когда был Зимним Солдатом? Баки издал невнятный звук. — Зимний Солдат спас человека? – переформулировал Ами. Ни намека на ответ. Пальцы Баки размеренно нарисовали очередную идеальную окружность. Баки пах засыхающими розами – и никем чужим. — Ладно, похоже, ты тоже после этого происшествия выжил и остался недотепой, — заключил Ами. — Меня посылали тренировать девчонок, — после паузы сказал Баки ему в висок. – Представляешь, маленьких девчонок. Нам с тобой повезло влипнуть взрослыми, а их с самого детства учили убивать. Стравливали друг с другом. Они все как одна были тощие и большеглазые, голодные бродяжки, да и только. Как мягко, как бесконечно мягко звучал его голос. Чем жутче слова, тем тише и спокойней. — Я пронес хлеб с колбасой и немного шоколада, было просто подсунуть в сумку с амуницией. Отдал той, что первой попалась. Только и думал: «Съешь, пока никто не заметил, а то нам обоим не поздоровится». Девчонка наотрез отказалась есть, утащила прятать. Говорит: «Я не могу одна, надо с сестрами поделиться». Баки медленно выдохнул, заставив выдохнуть и Ами. — Ей было шестнадцать или семнадцать, а выглядела лет на пять младше. Я точно знал, что она уже убивала. Ее учили с другими девчушками грызться за жизнь. А она… Понятия не имею, получилось ли у нее с шоколадкой. — Я помню… — Ами провел языком по зубам, вцепился ногтями в бедро сквозь штаны, пытаясь нащупать остроту образа. — Я помню Девятого. Как его звали?.. Он был моим инструктором. Зимнего Солдата. Моим. Когда я делал что-то правильно, он швырял мне леденцы. Такие маленькие, твердые, в бумажках. Я не знал, что с ними делать, и складывал в карман. У меня были полные карманы леденцов. — А-а, я помню этого дрессировщика, — проворчал Баки. – Он один раз потащил меня на полигон в снега. Пошел – и вернулся. «Вот черт, — говорит. – Конфеты забыл». Было так холодно, мы потом увидели, как птица прямо с неба упала. Замерзла на лету. Воспоминание стало гуще, словно настоявшаяся заварка. Ами понимал, что Девятый обращался с ним как с собакой. И все равно что-то вспыхнуло внутри, когда оказалось, что Девятый запасает конфеты специально для него. Держит незанятым место, в которое умещается кулек с леденцами, специально для него. Пальцы Баки надавили под ребра, потом ниже и правее. Тепло. Внутри у Ами угнездилось что-то черное и угловатое, Ами никак не мог нащупать, где именно. Его тело ведь было не вполне его телом. Может, он заматерел бы и без химического коктейля в венах, без бесконечных тренировок, может, очертания его плеч, ног, спины изменились бы с возрастом. Он еще способен, чем черт не шутит, обзавестись брюшком или облысеть, измениться против воли. Но, кажется, есть разница между старением, которое случается само по себе, и переменами, которые тщательно сконструированы кем-то посторонним. Тело Ами было проектом. Ами в детали проекта не посвящали. У лишнего элемента, раздирающей его изнутри штуки острые углы, и она вспыхивает красным… Но теперь у Ами не осталось тела. Он был – заполненное мыслями пространство, и руки Баки обозначали его границы. Боль жалась к ним, словно металлические опилки к магниту. Неужели правда проходила? Чувствовал ли Баки ее на кончиках пальцев? — Почему, — потребовал Ами. — Что почему? — Почему ты обо мне печешься, будто я младенец? Я могу… действовать. Нет никакого смысла возиться со мной. И утешать. Он не заслуживал. Ами просто не подходил для такой заботы. Молодой Баки, тот, которого Ами пытался воскресить перед Стивом, сказал бы: «Я забочусь о тебе, потому что я старше, умней и очаровательней, разумеется». — Потому что больше никто не будет, — сказал Баки. А. Ами понял его, во всей прозрачной ледяной ясности. Настолько одинокой Баки видел их жизнь. Настолько изгоями видел их самих. Себя. Будто они не на гладком, смутно пахнущем чистящим средством паркете сидели, а в лодке, и лодку относило все дальше в океан. Огни Сент-Луиса за стеклом – последнее людское жилье на берегу, уже недостижимое. Когда Баки выбрался из марева кодов и снов, когда остался без приказов и ориентиров... Когда боялся одиноких старушек в переулках. Он ведь был один. никто не говорил ему, что эффект препаратов в крови выгорит. Никто не обнимал и не успокаивал. А Баки справился. Еще и стал скотиной, у которой на любой вопрос готов неприятный ответ с порцией критики в адрес всего мира. Ами, вот же черт, лежал у него на руках как полудохлое, спасенное из ледяной воды животное. Потому что больше никто. — Расскажи, — попросил Баки. — Что ты еще помнишь? Вспоминать странно. Все равно что собирать разрозненные черепки и осколки, пытаясь не порезать пальцы, срывать сорняки, читать чужие записки, адресные справочники, географические карты и пытаться составить из всего этого себя. Ами вздохнул – на этот раз Баки вздохнул вслед за ним – и принялся рассказывать. О новых ботинках, которые ему были велики и хлябали, а он все равно жутко гордился тем, какие они блестящие (он помнил свое отражение в зеркале – угловатый мальчишка с улыбкой до ушей, в сверкающих, несоразмерно больших обновках на тощих ногах). — Мама, наверное, смеялась, — шепнул Баки. — Нет, она… Она строго сказала мне, что обувь нужно беречь. Но я видел, как она потом отвернулась с улыбкой. Я тогда подумал, что она меня всерьез не принимает. Но она же улыбалась, потому что меня любила? Баки зарылся носом в волосы у Ами на затылке. Они выдохнули. Ами закрыл глаза, торопясь найти другое воспоминание. Да, было. О том, как он засунул Стиву в волосы травинку. Совсем тонкую, колосок с парой узких зеленых листьев, а у Стива волосы так нелепо торчали, грех не добавить к ним еще одну неряшливую линию. И Стив даже не заметил. Ами как сейчас видел его юное лицо – впалые щеки, намек на веснушки на носу, тонкий зеленый росчерк над насупленными бровями. Баки хмыкнул удивленно. — Это я вроде бы помню. Потом, уже зимой я полез зачем-то в книжки, по которым Стив учился. Помню, сквозняком из окна тянуло... Я открыл книгу, а под обложкой тот сорняк. Аккуратно засушенный. — Правда? — Угу. Может, все дело было в отпустившем приступе, но Ами согрело новым, доселе незнакомым спокойствием. Они с Баки узнавали друг друга в воспоминаниях, которые никто другой бы не понял. Неделю назад Ами рассматривал архивный снимок из сорокового года. Мужчины в шляпах, девушки в платьях с отложными воротниками, вручную раскрашенная вывеска лавки. Он помнил это все, будто увидел минуту назад. Отсутствие в реальности знакомого мира – шляп, вывесок, людей – казалось воющей пустотой. Но теперь пустота пропала, заполнилась. — Баки?.. — Мм? — Тот дом. Ты сказал, что был в похожем доме, где все украшено камнем. Ты смог вспомнить, что там делал? — А… Я в основном хранился. В каморке. Дверь открывалась – и было видно окно. Один раз там цвело дерево, все розовое, пышное, как сахарная вата. Я заснул. А когда проснулся, за дверью была зима. Ами вцепился в его руку, останавливая бесконечное вращение. Выпустил. Нашел снова ощупью и прижал к груди. — В другой раз я проснулся, — Баки говорил словно бы со свежим, только что пережитым недоумением. – А на улице гроза, у меня шрам на руке, и я понятия не имею, откуда. Ненавижу время. Время не виновато, хотел сказать Ами, время пытается помочь. Но сказал: — Девятый. Это ведь я? Я его убил. — Знаю, — Баки поцеловал его в макушку. – Знаю. Ненормально, что тебя целуют в макушку из-за того, что ты кого-то убил, и даже точно не знаешь, почему. Девятый проявил нелояльность? Нужно было испытать Солдата? Просто во имя случайного зла? Ненормально жалеть о человеке вроде Девятого, жалеть вообще обо всем, что сделал, едва выбравшись из пеленок. — Я не хотел, — прошептал Ами, не зная, о Девятом он или о том, чтобы оказаться здесь, сейчас. Или о том, чего не может вспомнить. — Я знаю. Ами, наверное, хотелось, чтобы Баки ткнулся губами в его макушку еще раз. И больше ничего. — Пойдем уже, — сказал Баки. — Мы здесь как в витрине. И у меня ноги замерзли. Ами разом почувствовал какой на чердаке прохладный и сухой воздух. Какая темнота стоит. Он обернулся – темнота наполовину проглотила лицо Баки, затянула в себя, вычернила его красную футболку. — Ты не мерзнешь, — обвинил Ами. — Пол холодный. Я это чувствую, и мне не нравится. Баки подобрал с пола сложенный нож. Запихнул в карман плотно обтягивающих бедра джинсов. — Прости, — выговорил Ами. — За что? Что ты не нагрел мне пол? За мою бесполезность, дубина. Баки изучал его сквозь темноту, склонив голову набок. Ждал. — Просто мне все время кажется, что во мне… Не знаю, будто заноза засела. — Что, если это не заноза, не боль, — серьезно спросил Баки. — А страх? — Я не боюсь. — А я не мерзну? У тебя просто появилось достаточно времени, чтобы пережить накопившийся страх из прошлого, Ами. Ты чувствуешь запоздалое напряжение сейчас. Но это значит, что оно проходит. Клянусь, оно проходит.