Ещё один

Равномерный гул поезда утешал. Стоял на страже. Единственный лишний звук в четком металлическом ритме мог предупредить об опасности. Баки мечтал помыться. Но оставалось довольствоваться чистой одеждой. Купленная в придорожной лавочке футболка оказалась маловата, но так было даже лучше. Прилегающая к коже ткань давала ложное, но приятное чувство безопасности. Будоражила, напоминая о реальности внешнего мира. Молодому Баки досталась футболка побольше. Сидела она паршиво, хотя и лучше, чем рубашка Роджерса. Трещала по швам в плечах, а в талии оказалась так широка, что пришлось заправить в штаны. И ворот, судя по всему… Да нет. Баки сощурился, оценивая, как молодой Баки разминает шею. Как стоит, слегка отклоняясь вправо, отводя локоть от тела. Ну конечно. У него беспрестанно ныла шея, у него болело плечо, а дальше… Баки внутренне поежился от воспоминания. Молодой Баки, разумеется, обо всем молчал. А Роджерс и не заметил. Баки не удержался и нахмурился, хотя Роджерс уже, к счастью, был далеко. — Так, стой, пацан, не двигайся. Молодой Баки покорно замер. Вопросительно свел брови. — Будет больно, предупредил Баки. — Но недолго. Когда он прицельно ударил по металлической руке – точно в нижний сектор четвертой панели – молодой Баки не изменился в лице. Но потом неуверенно повел плечами и выпрямился. — Корявый контакт B-14. – развел руками Баки. — Размыкается без всякой причины. Поразительно, насколько легче было вправить заедающую деталь со стороны. Изумительно. До чего удобно! Всегда бы так. И то, что контакт еще существовал, означало, что молодой Баки – из совсем раннего периода. До того, как… В общем, до того, как случилась куча дерьма, список которого теперь не нужно составлять. Молодой Баки явно не разделял восторга. — Прекрати уже звать меня пацаном. Это унизительно. Он был прав. Настолько, что и покраснеть можно. — Ладно. Баки. — Ну нет, хватит с меня. Я уже мозоль мыслями натер, пытаясь называть себя Баки, — у него было такое лицо, будто это не мозоль. Будто это как минимум ножевая рана, причем вскрывшая важный сосуд. Молодой Баки скрестил руки на груди, оперся на одну из укрытых чехлами машин – в вагоне везли нечто среднее между вездеходами и детскими автомобильчиками. — Это как какое-то бесконечное сражение. И за что? Всего лишь за имя, — он пробормотал это с полузакрытыми глазами, будто только для себя. Нет, действительно только для себя. Никого другого в вагоне не было. — Баки здесь ты. Баки почти вздрогнул, когда в него уперся его собственный взгляд. Его собственный – минус много лет, плюс упорно не сдающаяся лихорадка. — Мы один человек, — сказал Баки. — А когда Стив окликнул на улице, обернулся только ты. Не задумываясь. Баки мысленно проклял эту наблюдательность. И собственную глупость заодно. Он со вздохом привалился к горячей – снаружи палило солнце – стене вагона. Они стояли теперь с молодым Баки в одинаковых позах. Зеркальное отражение человека, который так занят бесполезными мыслями, что ноги не держат. — По правде я не думаю, что честно так себя называть, — признался Баки. — Но они украли это имя. Так что я подумал, что могу украсть его обратно. Знаешь, из мести или вроде того. — Логично, — одобрил молодой Баки. Что-то было в его лице – может, просто темнота вагона влияла – что-то завораживающе грустное. А Баки никогда не считал себя красивым, надо же. — Остается придумать, как меня звать. — Есть идеи? Кем хочешь быть? — По правде никаких. Можно я буду просто другом? — Ami или aimé?  Вот черт. Воспоминания – коварная штука. Они у тебя есть, но ты о них благополучно не знаешь. Пока случайно заброшенный крючок не подцепит со дна что-нибудь непрошенное. «С'est mon aimé», — представляет его Стив настороженным партизанам. С французским у него беда, получился «любимый» вместо «друга». Партизаны смеются, оттаивают. Баки кривится: я-то любимый? Смешно и подумать. Ты меня попросту ненавидишь, иначе что бы мы здесь делали. Стив краснеет. И потом сжимает руку Баки. Дважды. Как извинение. Как какой-то секретный код. Как нервный тик. Вот что ему стоит общаться нормально, понятными словами? Издевательство чистой воды! О чем ни заговори, разговор упирается в Роджерса. Будто все на свете было —  о нем. По-прежнему. — Ami, — спокойно выбрал молодой Баки. Не помнил или не подал вида? В любом случае Баки был благодарен. — Пока не придумаем что-то получше? – уточнил он. — Наверное. Молодой Баки – Ами – отлепился от зачехленной машины, чтобы выглянуть в щелку на улицу.  — Куда мы едем? — Понятия не имею. — Мм? — В этом весь фокус, —  усмехнулся Баки. – Скорее всего те, кто будет нас искать, знают нас лучше, чем мы сами. Будь это Роджерс или ГИДРА. Баки не утерпел и подошел тоже посмотреть. На улице все было спокойно. Пыль, электролинии, какие-то поля на горизонте. И еще в щель неплотно прикрытой двери сочился свежий воздух. Внутри вагона было душно от жары и источающих химическую вонь машин. — Наши приемы и хитрости — не секрет, — пустился Баки в объяснения. —  Нам кажется, что мы выдумали хитрый план, как уйти от преследования, а на самом деле это они нас научили. Так что мы забрались в случайный поезд, чтобы самим не знать, куда бежим. И я предлагаю для верности сделать пару пересадок. Ами хмыкнул. — Будет неловко, если мы приедем обратно в Нью-Йорк. — Зато как неожиданно! Ами помолчал, вздохнул устало. — Зачем мы им?.. — Помимо того, что нам известны секретные трюки мировых разведок, адреса тайных складов ГИДРЫ и имена мировых лидеров, имевших с ней дело? Ну, не знаю. Может, им нужна пара сильных рук, чтоб диван передвинуть. Ами таращился на него, будто силился перевести с языка, который не до конца понимал. Сквозняк снаружи теребил его челку. — Я имею ввиду… Зачем в принципе нужны суперсолдаты? Ты знаешь при Хиросиму и Нагасаки? — Города или бомбардировку? — Про бомбы. Если можно уничтожить что угодно и убить сотни тысяч людей – вот так просто. Зачем нужны такие как мы, как Стив? Поезд тряхнуло, и Баки протянул руку, чтобы схватить Ами. Это было бессмысленно, Ами ни за что бы не упал. Но Баки не подумал. И, столкнувшись с рукой Ами, понял, что тот не подумал тоже. Они так и остались стоять, держась друг за друга, слегка покачиваясь в такт с вагоном. Почти как в танце. — Я не знаю, — честно сказал Баки. – Но ты замечал, как у них блестели глаза, когда мы повиновались? Ами отвернулся от света и чистого воздуха. Он смотрел теперь только на Баки, и Баки не привык, чтобы на него так долго и пристально смотрели. В смысле, чтобы кто-то так долго на него смотрел как на человека. — Стив пожертвовал собой, чтобы целый город с мирными людьми не стерли с лица земли в одно мгновение. А потом это все равно случилось. — Только это были уже другие люди, — скривился Баки. – А Стив сражался на стороне тех, кто устроил взрывы. Будь он жив и в сознании, стал бы разворачивать американский самолет? — Пытаешься сказать, он ничем не лучше нацистов? — Пытаюсь сказать, что никто не хорош на войне. Вообще никто. Они развернули в свободном углу вагона что-то вроде полевого лагеря. Из пакета со старой одеждой получилась символическая замена походному костру. Вездеход удачно заслонял от любого, кому бы взбрело в голову внезапно заглянуть в вагон (взбрести такое могло только врагу). Ами с видимым отвращением сжевал зачерствевшую булку и теперь теребил оставшийся от нее пакет. — Я помню, — сообщил он. – Они как-то показали мне его фото. Ну, Стива. Спросили, знаю ли я, кто это. Я соображал как сумасшедший: что я знаю, что я могу выдать, что ему навредит? Куда деть все это знание? Но они больше ничего не спросили. И я понял, что его нет. В смысле, совсем. Раз он им не нужен. Ами пожевал губами. Смял хрустящий пакет, снова принялся его разглаживать. — Я как-то даже обрадовался. Если Стив был мертв, это хотя бы значило, что он ото всех в безопасности. Баки всего этого не помнил. Или не помнил до нынешней секунды? А может, просто слишком ярко вообразил, доверившись рассказу Ами? Стив дважды сжимает его запястье. Как извинение. — А теперь… несколько дней назад…. Стив рассказывал, как упал в море вместе с самолетом и вмерз в лед. Но так уклончиво рассказал… Я решил было, что это я. Мы с тобой? Как теперь говорить? Я решил, что это мы его уронили. — Нет, — тут Баки мог внести ясность, хотя и знал обо всех событиях лишь понаслышке. – Нет, Роджерс сам справился. Решил, что это лучший способ спасти человечество от груза того самолета. — Кретин, — закатил глаза Ами. — Кретин, — согласился Баки. Как просто оказалось говорить с собой о Роджерсе. И это не царапало по живому. Будто обсуждали всего лишь старую и почти наверняка выдуманную историю. — Почему ты мне поверил? Вот так сразу? – спросил Баки. Он вообще-то готовился убеждать Ами, что он – не злой двойник. Что знает, что делает. А при встрече как-то само собой вышло, что Баки бросился Ами обнимать, а тот его обнял в ответ без единой секунды промедления. Это был первый раз в жизни – в теперешней жизни, когда Баки кто-то обнял. Ами свел брови. — Я все время не уверен, что мне не снится. Иногда все на свете кажется ненастоящим. Но я-то существую. А ты – я. От протянул руку и легонько ткнул Баки в плечо. Баки заставил себя остаться на месте, не избегать этого жеста. Слишком по-человечески. Слишком… приятно. Он бы сам себя так не толкнул. Но в том все и дело, что Ами не был им. Ами был иной, менее неправильной версией Баки Барнса, а значит… Вагон качнуло так, что оба они чуть не слетели с места. Металл завыл, заскрипел, а потом все остановилось. Баки и Ами переглянулись, беззвучно обменялись знаками. После пары минут напряженного ожидания Баки выглянул на улицу. Никаких угроз там не обнаружилось. Состав тянулся далеко назад, поблескивая крышами контейнеров на солнце, и изгибался вперед к мосту… где что-то зарокотало и изрыгнуло клубы бурой пыли. Обвал? Взрыв? — Это ведь не из-за нас, – прошептал Ами. В голосе у него насторожённости боролась с неверием. — Нет, — сказал Баки. – Абсолютно точно нет. Не может быть. И они, не сговариваясь, поспешили прочь от поезда.