Закон Мясника

Натаниэль на секунду задержал незаинтересованный взгляд на старой фотографии, сделанной всего год назад, когда они еще считались семьёй. Три абсолютно идентичных друг другу лица, глядящих прямо в душу, залезающих под кожу, даже через экран. Скорее всего, такое ощущение появляется, потому что глаза такие же как у Отца. Все десять лет вместе они были настолько неразличимы, что уютные семейные идиллии с участиям любимых гостей, – предателей Мориям, – часто нарушались нервным взрывом хохота, спровоцированных путаницей в именах. Они любили путать гувернанток, охранников, да даже Лолу с Ромеро, пусть и получали потом по самое не балуй. Во время таких наказаний Натаниэль постоянно смеялся, он обзывался даже сквозь слезы, а он старался молчать в тряпку, не собираясь доставлять мучителям удовольствие своими криками. Да, хорошее было время... Веснински не знал сколько долгих мгновений прошло с той небольшой заминки, пришёл в себя лишь когда понял, что удалил ту фотографию, как и все остальные десять изображений в галерее старенького телефона. Подняв ленивый взгляд на время, он испустил тяжёлый вздох, ведь пора собираться на тренировку. Разнообразностью уроки не отличались, каждый день проведенный в подвале сливался с предыдущим, неполная картина о сегодняшней тренировке дополнялась воспоминаниями вчерашней, и понять где фантазия, а где реальность была невозможно. Это были галлюцинации или больные фантазии? Неужели он и в правду смог выпотрошить беременную суку? Или это была не сука, а светловолосая женщина, и не щенки, а… Он действительно смог найти сонную артерию с первого взгляда? Не приснилась ли ему картина того, как Лола с выражением лица чистого блаженства насаживалась на хладный труп без лица, исполосованный множеством лезвий и без двух конечностей, которые скормили другой пленнице? И вены ему вскрыли за то, что убивал он безрадостно, или за то, что он недостаточно хорошо удовлетворял старину ДиМаччио? Но несмотря на, по мнению Натаниэля, бесполезность одинаковых уроков, они не прекращались и помощники Отца второго следили за всеми опозданиями и промахами. Дорогие Лола и Ромеро спустят с него, такого ужасно невоспитанного и не пунктуального, шкуру после очередного опоздания, а Натаниэлю ещё идти по делам с Отцом. Представив, как прямо на ужине, у него на белоснежной, идеально выглаженной рубашке расползается алое пятно, а потом он падает в обморок, Натаниэль хмыкнул. Прекрасное будет представление, без криков, к сожалению, ведь в тех кругах привыкли к крови, но это хотя бы скрасит серый вечер. В прямом смысле скрасит... Воспаленный мозг яростно подкидывал возможные реакции Ичиро, пока Веснински шагал вдоль тёмных коридоров любимого дома. Портреты, портреты, голая стена, портреты, голая стена... О, дверь! Массивная, железная, ведущая в самое пекло грехов в этом богомерзком, нечестивом особняке с призраками. Как же мерзко тут и грязно. Все слуги построились негласно. Человечкая краска ярко-красна. А как любовь Отца к ножам страстна. Натаниэль серьёзно кивнул собственной мысли о будущей профессии поэта, тут скривившись, зная возможную реакцию отца и фантомно чувствуя холодное лезвие под кожей. Он не имеет на это право. Да и не больно хотелось. У него все равно больше шансов стать поэтом. Он всегда был самым умным, самым выдающимся, самым образованным из них, даже стих один написал. Хаотичный, не совсем в рифму, не всегда в тему, с повторениями, написанный очевидно детской рукой. Но Натаниэль всё равно выучил каждую строку так, что разбудив его посреди ночи и спросив, от зубов будет отскакивать. Он звался Мясником. Его закон – Был прост: «Руби, не думай и не чувствуй.» А в сердце мысль тлела испокон: «Не стану повторять Отца искусство!» Он не свинец и не быков рубил, А плоть людскую, что слаба, грешна Меня он с самого младенчества учил, Что смерть, пожалуй, не так уж и страшна. И я теперь, Наследник Мясника, Хожу по миру и смотрю на лица, – Не вижу ни души, ни облака. Лишь анатомию, что может раздробиться. Я не хочу, желаю вновь ослепнуть! Не знать о том, сколь нежно мясо! И то, что по мнению Отца волшебно, Прошу, пусть не видно будет глазу! Но раз прозрев, ослепнуть невозможно. Так со мной вкупе ещё и страх.. От которого, будем честны, избавиться несложно, Но не желаю я топиться в собственных грехах. Напевая зазубренный текст себе под нос, Натаниэль резво спускался, не боясь упасть или поскользнуться на влажной от крови лестнице, так уверенно, словно и вправду был Наследником Мясника. Конечно, лучше было бы дождаться, пока глаза привыкнут к темноте, но он уже опаздывает. А сейчас можно было бы распознать его ругательства сквозь кляп? А он бы молчал, с учётом того, что с каждым месяцем способы наказаний становятся всё изощренней? У Веснински смех стал булькающим, словно горло перерезают, надрывным, будто рыдания и воющим, как...воет волк? Да, волк, вероятно, самое близкое к реальности сравнение. А его ругательства стали грязней? А его молчание стало оглушительней?... Чёрт, как же их много в голове. Очень много. Мысли всегда разные, олицетворение антонима к слову "пазл", они не дополняют, а стирают границы друг друга, белый шум, улей... А они поселились там, они всегда там. Почему там? Потому что Натаниэль скучает? Нет, это слабо. А вдруг отец прочитает его мысли? От него же живого места не останется! Отец учил Натаниэля редко, да метко. Тело, исполосаванное самыми запоминающими, ледянящими душу шрамами – лучшее напоминание о его рабочем воспитании... Зачем думать о них? Они – никто. Никто. Предатели, твари, не достойные сострадания или понимания, бросившие его, лжецы, бунтовщики, спасённые.. Никто. Когда Натаниэль взял в руки нож и провел первую тонкую полосу, любимое наказание Лолы – заставлять его самому причинять себе боль, – что-то в груди у него, нечто больно сильно напоминающее тревогу, резко кольнуло. Словно что-то почувствовав, следующий удар пришелся на плечо. *** До тошноты дорогой пульт последней модели телевизора с силой полетел в стену, в наказание за то, что не смог справиться со своей важнейшей функцией. Абрам сглотнул гулко подступаюший к горлу ком, стараясь физической болью, в виде сжавшихся до следов-полумесяцев на ладони кулаков и прокусанном до крови языком, затушить внутренние метания и злость на ненавистный гаджет, бессмысленный и раздражающий, который ни черта не помог облегчить нахождение в Лондоне. Ничего про них. Переживания за братьев грызли душу, острыми кинжалами скребли сердце, сжимали грудную клетку, заставляя задыхаться от безысходности и собственной слабости. Он ничего не может сделать чтобы защитить любимых людей. Как три года назад не смог взять трясущимися руками нож и вонзить в животное, дабы дать изуродованной коже братьев отдохнуть и восстановиться, так и сейчас не может спасти их же. Самыми дорогими людьми в его жизни всегда были Нил и Натаниэль. Они всегда служили напоминанием о его прошлом, настоящем и будущем, о смысле жизни, предназначении, являлись самым мощным ориентиром. Подтверждали важность, дарили ласку, окружали поддержкой... А сейчас они страдают от нападков Отца, один, незащищенный от жестокости всех его верных рабочих и в принципе реального мира, а второй запертый с Родителем в замкнутом пространстве. Абрам первым навлёк Его гнев на братьев, когда ушёл из проклятого особняка на руках Стюарда. Хэтворд довёл Отца до белого каления своей рискованной и такой глупой выходкой, прекрасно зная, что прочным, непробиваемым щитом в виде дяди обладает только он один, остальные этой привелегией не распологают. Да, теперь же он Хэтворд... А Нил, возможно, сейчас вовсе и не Нил. Его понятие себя не существует, он меняет личности, имена чаще чем испускает облегченный вздох. Мать наверняка запрещает ему всё, что считает будущей опасностью, от шоколада до дружбы. Он, вращенный в строгих рамках, тяжёлой материнской рукой, без эмпатии и свободы, без детства, и Абрам, проживающий жизнь мечты всех тройняшек, с возможностью играть в игрушки или читать книжки, среди бассейнов и денег, в кругу людей, желающих подарить ему всю силу любви и ласки. А Натаниэль сейчас зализыввет раны антисетиком и ватой, если только Отец не удвоил тренировки за побег братьев. Его психика постепенно плесневеет, портится, гниётся открытыми, смертельными ранами мозга, где ползают червяки и льётся черная жидкость по виску, а её искуссно слизывает Лола. Отец режет плоть за любой неправильный вздох, да и тот сделать больно, швы расползаются, обнажая нежное мясо, которое был бы не прочь попробовать на вкус Ромеро, ум с огромным потенциалом, не имеющий возможности развиваться в любой другой сфере кроме расчленения тела, будь то невинная птичка или провинившийся человек, кровь наверняка покрыла не то, что все локти, а всё существо Натаниэля, нож запятнал бледные, полные шрамов кисти, а жир от языка Лолы проник под кожу. И всё это сравнить со свободой Абрама. Он эгоист, спокойно ляжащий на пушистом диване с книгой в руках и довольствующийся последней моделью кондиционера, пока его братья мучаются. Он не достоин понимания или сострадания, все годы под крышей дома Веснински - ничто, по сравнению с тем, с чем придётся столкнуться братьям, пока единственное от чего страдает Абрам – домашнее задание по математике. Дрожащие пальцы коснулись экрана телефона. Ох, как бы хотелось вновь встретится глазами с ними, как бы хотелось почувствовать жар тела Натаниэля и тепло Нила во время обьятий, получить насмешливый щелбан от старшего и хитрую улыбку младшего, не предвещающую ничего хорошего, как бы хотелось прощения, которое, он уверен, получит, любви, которая всё ещё горит в них троих пылким пламенем, понимания, что связывает их невидимым нитями прочнее любого металла, но он не посмеет попросить об этом. Он не посмеет даже встретиться глазами с ними, ведь это полное неуважение к их страданиям. Как бы хотелось, но он не стоит, не заслуживает даже капли того, о чем мечтает. Они навряд ли встретятся вновь, они маловероятно вновь залечат раны друг друга собственной кровью, они никогда не смогут... Стать прежними. Им никогда не вернутся в то, что было. И остаётся только вспоминать, ведь даже грезить об этом негоже. Телефон полетел вслед за пультом, со звоном падая на пол, но, к сожалению, ни один мелкий осколок не попал на Абрама. *** Рыдания непроизвольно вырываются из груди, пока Крис пытается вести машину одной рукой. Сверни он чуть сильнее влево и была бы настоящая катастрофа. Он буквально чувствует стекло машинного окна, врезающего в глаз, удар спасательный подушки, что никак не поможет, крики матери, которая вытаскивала бы его... Щеку обжигает сильной пощечиной, невольно данной матерью в панике. Она пытается вытащить пулю из плеча, которое даже от предыдущего ранения ножом не успело зажить, а Крис весь трясётся и орёт! Эмма рваным движением засовывает ему в рот самодельный кляп из самой старой футболки, которая практически села, и продолжает искать предательски кусок железа в мясе собственного сына. Руки её не дрожат, когда она ногтем поддевает пулю и она со звоном падает на чёрный бардачок. Горькие слезы адской боли стекают по белым, как мел, щекам, когда мать заливает в рану водку, зато кричать Крис уже перестал. Эмма поднимает взгляд на него, чтобы приказать жать на педаль сильнее, однако видит полуубезсознательного парня, который ещё не отправился в мной мир лишь на Божьей помощи. Эмма атеистка, поэтому она не собирается пользоваться расположением судьбы и перекидывает ногу на сторону сына, нажимая на газ со всей дури, пытаясь одновременно не дать Нилу умереть и управлять машиной, чтобы не врезаться в деревья. — Нил! Не спать! Истошные вопли помогают прийти в себя и Крис дрожащими, то ли от адреналина, то ли от боли пальцами берет иголку с ниткой. Раньше его всегда зашивали Абрам или Натаниэль, первый делал это медленно, но практически безболезненно, а второй до агонии, зато швы не расходились. Нервный смешок вырывается из рта Криса, когда он представляет реакцию братьев на пулевое ранение. Они не привыкли к такому виду оружия, всегда использовали только кинжалы, ножи, топоры, да даже бензопилы, зато огнестрелу отец не учил. Считал, что это оружие трусов, зато теперь его люди только им и пользуются, в попытке их поймать. Крис быстро смачивает иголку алкоголем и продевает иголку. Главное – не потерять сознание от боли... Ахах, интересно, что с ним сделает мать если он отключится... Так стоп, он же соответственно умрёт от потери крови, так и не зашив рану! Натаниэль бы долго хохотал, если б узнал от чего помер его дорогой младший братец, зато Абрам бы мощно хлопнул себя по лбу и обозвал его последним идиотом. Старшие бы наверняка уже давно разобрались с раной и помогали матери остреливаться от погони. Чтож, не стоит оставать. Дикий, первобытный крик разнёсся по салону машины, отдаваясь дребежанием в ушах Эммы. Ладно, это хотя бы подтверждение, что он ещё не на том свете. Крис всё же не смог сдержать хныканье, когда пронзал кожу тупой иглой. Он знал, что сейчас не время размазывать розовые сопли по стенам, что нужно пойти в себя, вдохнуть глубоко и нас насильно охладить полыхающую пламенем боли голову, выкинуть ненужные мысли прочь, на ветер, бьющий в лицо из разбитого стекла.. Мальчик нервно сглотнул, прекрасно зная, что именно может вызвать необходимый эффект. Если бы это говорил Абрам своим размеренным, родным шёпотом, таким другим по сравнению с грубым хриплым гласом Натаниэля, по которому младший так скучал, что впервые за столько лет задыхался в слезах, то Крис бы взял себя в руки окончательно. Чёрт, как же больно и неправильно слышать этот стих из уст, произведению не принадлежащих… — Он звался Мясником. Его закон – Был прост: руби, не думай и не чувствуй… — Закрой. Рот. Крис с яростью и толикой ненависти глянул на Мэри в ответ. — Пошла. Нахуй.