Наука жить по совести

— Вот, попробуй это. Темари-чан была недавно на родине и привезла мне несколько сортов традиционного чая Страны Ветра, — довольно мягко, но настойчиво предлагает Ино, отрывая Хинату от медитации на слабо покачивающиеся на ветру и едва слышно звенящие трубочки над входом в беседку. День был длинный: утром она только вернулась с задания и провела несколько часов в подвалах дознавателей, структурируя вместе с ещё парочкой соклановцев полученные данные. Нахождение в одном помещении с дальними родственниками выматывало не хуже трех часов бега по пересеченной местности, пусть и держались Хьюга безукоризненно-вежливо, даже выказывали некое почтение как младшая ветвь старшей. Это ощущение тоже выматывало до крайности, но отказаться от чаепития из-за собственной усталости Хината не могла, они и без того собирались до неприличия редко. Результатом становится то, что вместо участия в обсуждении Хината просто пялится на музыку ветра, бессмысленным взглядом отслеживая столкновения трубочек и переплетения нитей. Погода стоит хорошая: изредка возникает ветер, не слишком сильный, только немного прохладный, отчего по открытым рукам бегут крупные мурашки, но теплая пиала в ладонях компенсирует это с лихвой, и если бы не Ино, она бы так и сидела в тишине, изредка прислушиваясь к разговору, чтобы не терять нить беседы. — Спасибо, милая, — Хината со вздохом берет в руки новую пиалу, осторожно принюхиваясь, но никаких странных или подозрительных запахов не ощущает, поэтому пробует, задумчиво перекатывая по языку горечь полыни и холодок мятного послевкусия. Действительно, очень похоже на что-то, что могли бы придумать в жарком климате Казе-но-Куни. Для самой Конохи, однако, такое сочетание подходит не слишком, особенно сейчас, когда солнце уже садится, а дома и деревья отбрасывают длинные мрачные тени на постепенно остывающую землю, поэтому Хината возвращает в руки свою собственную пиалу, согревая пальцы. — Не понравилось? — тут же спрашивает Ино, заботливо подливая из крохотного фарфорового чайничка более традиционный сбор, какой продается в любом магазинчике Яманака. — Излишне летний, — благовоспитанно отзывается Хината, приподнимая уголки губ в слабой улыбке. — Будь сейчас градусов на семь жарче, было бы в самый раз. Ино кивает, не слишком впечатленная замечанием: вероятно, и сама уже пришла к такому выводу, но, кроме неё, в их компании какую-то более или менее осмысленную критику на подобную тему может озвучить одна лишь Хината. Сакура и Тен-Тен неплохо разбираются в этикете, как и в чае, в конце концов, этому учат в Академии. Но их мнение в подобных вопросах явно имеет меньший вес: ни одна из них не сталкивалась с обстоятельствами, вынуждающими изучать такие мелочи. Будучи выходцами из обычных семей, обе они далеки от клановых заморочек. — Ну вас с вашим чаем. — Точно в подтверждение вялотекущим размышлениям, Сакура резко встряхивается, меняя тему, забирает у Ино чайник, наливает себе, кажется, уже третью порцию и безотчётным жестом зарывается пятерней в волосы, устраивая на голове ещё больший беспорядок. Помимо более глубинных знаний в области этикета, очевидно, её также не интересует терпеливость как добродетель. — Кто-нибудь, кроме меня, вообще следит за новыми выпусками Королевы-Снежинки? — Это которая продолжение «принцессы Вьюги»? — всё ещё немного рассеянно и невпопад уточняет Хината, наклонившись в сторону Ино, чтобы не пришлось повышать голос. Мысли витают всё ещё немного разрозненно, как иногда делают жуки Шино на тренировках по контролю, но просидеть до конца чаепития в пространной медитации — плохой выбор с её стороны: как минимум это невежливо по отношению к Ино, выделившей время на организацию встречи. — Да, да, именно, — всё с тем же нетерпением отвечает вместо неё Сакура, — Коюки-химе же закончила со своей карьерой актрисы, но там кому-то что-то не понравилось, поэтому решили делать не то продолжение, не то переосмысление, но уже в виде романов. — Вот как. — Хината может только кивнуть, потому как за развитием событий в Юки-но-Куни она практически не следила, а о том, что случился переворот и смена власти, узнала постфактум, благодаря Ханаби, которую внешняя политика, разумеется, интересовала гораздо больше, чем её саму. Даже с Наруто, прямым участником событий, это никогда не обсуждалось, всякий раз находились более неотложные или интересные темы. — Но это такая бездарщина! — не дождавшись более внятной реакции, Сакура продолжает с ещё большей экспрессией, едва не задев резким взмахом руки Тен-Тен, вообще не принимавшую участия в беседе — с самого начала чаепития та сидела молча, даже не притронувшись к чаю, и выражение лица у нее было ещё более отсутствующее, чем, должно быть, у Хинаты, всё же нашедшей в себе силы на социальные взаимодействия. От руки Сакуры Тен-Тен явно уворачивается на голом рефлексе, так и не приходя в себя. Хината, прежде чем переключить разрушительную энергию Сакуры на себя, сплетая вместе ладони, бросает в сторону Такахаши короткий, полный сочувствия взгляд. — Такой ужасный слог, а у героев словно отобрали способность критически мыслить, — кривясь, будто сжевала целый лимон, Сакура разоряется, машинально дергает запястьем, собираясь не то зарыться рукой снова в волосы, не то просто хрустнуть суставами, но Хината держит крепко, переплетает пальцы и больше не отпускает, успокаивая, вместо этого поглаживает легко костяшки. — Да я бы лучше «Ича-Ича» перечитала ещё раз. — Но ты тем не менее продолжаешь читать? — мягко, без укора, лишь с капелькой веселого недоверия уточняет Хината, изогнув брови. — «Перечитать»? Хочешь сказать, ты уже читала? — одновременно с ней возмущается Ино, на что Сакура только коротко смеется. — Брось, мы все её читали. Всего-то и делов, накинул хенге и купил. А уж мы, ученики извращенца Какаши, были просто обязаны ознакомиться с содержанием этого шедевра. — Улыбаясь не то самой Ино, не то воспоминаниям, Сакура все же высвобождает одну руку, чтобы сделать глоток чая. Вопрос Хинаты она талантливо игнорирует, избирательно оглохнув. — Мне отец не разрешал такое даже в руках держать, — Ино вздыхает, покачивая в ладони пиалу, но Сакура, не оценив страданий, очень громко фыркает. — Ага, поэтому вы скинулись всей командой и хранили запрещенку у Чоуджи в заначке, потому что никто на него не подумал бы, — ехидно тянет она, но в ответ на возмущения сразу же делает самое невинное лицо из всех возможных, даже ресницами пару раз хлопает для эффекта. Хината ловит себя на том, что откровенно ею любуется вместо того, чтобы снова всех успокоить, возвращая беседу в мирное русло. — Ну тебя, — Ино в итоге сдувается самостоятельно, Сакура коротко хихикает, не переставая лукаво щуриться, и какое-то время чай они пьют в тишине. Солнце окончательно садится, постепенно зажигаются тут и там уличные фонари нового, экспериментального вида, доставленные прямиком из Кумо в знак поддержки мира между Деревнями. Что в них такого нового, помимо более яркого света, Хината понимает слабо, но это и не её ума дело, так что она не слишком расстраивается. — Извините, дамы, но я вынужден прервать этот совет пяти Каге и украсть мою дражайшую супругу. — Сай выныривает из темноты сада, тихо шурша подошвами ботинок по каменистой насыпи дорожки. На его голос реагирует даже Тен-Тен, переставая наконец витать где-то в планах призывов, а Ино вдобавок негромко смеется, кокетливо заправляя за ухо длинную светлую прядь. — Ах, вы действительно пришли, чтобы похитить меня, шиноби-сан? — она мурлыкает, понизив слегка голос, грациозно поднимаясь на ноги и практически уплывая по воздуху в сторону мужа. Сай тут же заключает её в короткие объятия, а затем приветственно кивает Сакуре. Хинате и Тен-Тен достается немного картонная улыбочка. — Уже половина девятого, а тебя дома и след простыл, ужин так и стоит в холодильнике. Мишимо-сан забеспокоилась, — коротко поясняет он своё появление. — Мишимо – это их экономка, ты с ней, наверное, ещё не встречалась, — так же коротко сообщает Хинате Сакура, поднимаясь вслед за Ино и вытягивая наверх её саму. — Если мы расходимся, то мне тоже пора, скоро дежурство, а я перед ним ещё поспать хотела. Ты со мной? — Нет, извини, — Хината качает головой и мягко улыбается, наблюдая за негромко воркующей Ино, практически вьющейся вокруг спокойно стоящего Сая. Тен-Тен, словно бы ничего не происходит, всё ещё сидит за столом. — Я собиралась прогуляться немного, успела соскучиться по Конохе после недельного отсутствия. Сакура смотрит на неё пристально, изучающе, и, конечно же, не верит, но позволяет ей эту крохотную ложь. Хината мягко благодарно улыбается, в знак признательности сжимая пальцами чужую руку, которую так до сих пор и не отпустила. — Тогда хотя бы не задерживайся и поймай меня перед сменой, идет? — Сакура в ответ приподнимает уголки губ и склоняется ближе, свободной ладонью касаясь невесомо скулы, сдвигая тяжёлые темные пряди за ухо. Хината прикрывает глаза и слышит только хихиканье Ино, продолжая улыбаться в поцелуй. — Будет вам, голубки. — Ино, продолжая посмеиваться, коротко машет им на прощание, прежде чем снова обвиться руками вокруг шеи Сая, спокойствию которого можно только позавидовать. Хината бы точно не смогла с подобным равнодушием подхватить кого-то на руки и просто унести. — Не волнуйся, это не займет больше часа, — решив просто не обращать внимания на чужую экстравагантность, Хината ещё раз стискивает ладонь Сакуры и разжимает пальцы. — Лучше поспеши, тебе на сон осталось часа два. — Ай, где наша не пропадала! Что такое два часа сна по сравнению со спаррингом в полную выкладку с шишо? — Сакура беспечно отмахивается, а, видя на лице Хинаты беспокойную хмурость, звонко чмокает её в кончик носа, заставляя глупо хихикнуть и отвлечься. — Не переживай, я успею отдохнуть. Хинате ничего не остаётся, кроме как кивнуть, и на этом диалог заканчивается; Сакура в два длинных прыжка скрывается из поля зрения, забравшись на крышу одного из жилых домов поблизости. Всё ещё слегка улыбаясь, Хината возвращается к столу и негромко окликает: — Поможешь убрать? Тен-Тен вздрагивает от звука чужого голоса и за секунду оказывается на ногах только затем, чтобы увидеть стоящую напротив Хинату и никого больше. — Уже... уже всё? — рассеянно спрашивает она хриплым от длительного молчания голосом и сухо сглатывает, цепляясь за полную пиалу остывшего чая, к которому так и не притронулась. — Да, у Сакуры сегодня ночное дежурство, а исчезновение Ино раскрыла их экономка, поэтому Саю пришлось забирать её. Нужно убрать всё со стола, поможешь? — терпеливо спрашивает Хината, давая той время прийти в себя. — Да... Да, конечно, — взяв себя в руки, Тен-Тен присоединяется к выливанию чая и мытью посуды в небольшой пристройке, где хранится всякая кухонная утварь. В квартале Хьюга была такая же, но самой Хинате никогда не доводилось бывать внутри: со всеми бытовыми хлопотами, сопровождавшими чаепития, обычно справлялись служанки. — Ты все ещё думаешь о нем? — Вода негромко шумит, жесткая щеточка для очистки немного скрежещет. Хината старается сохранить голос ровным, словно бы вопрос был о погоде. — Что? — бездумно переспрашивает Тен-Тен, машинально протирая сухую чашку в третий раз вместо того, чтобы поставить её на место. — Неджи. Ты всё ещё думаешь о Неджи, — поясняет Хината. Пиала, разбиваясь, звенит осколками особенно возмущенно. Тен-Тен переводит малоосмысленный взгляд с пола на свои руки и обратно, а после со вздохом идет в угол пристройки за метлой. — Тебе стоит перестать зацикливаться на мёртвых, иначе и сама окажешься в животе Шинигами, — никак не реагируя на случившееся, советует Хината и закрывает кран, ставя второй чайничек сушиться. — Меня всё равно не допускают до полевой практики, а в деревне кто мне даст умереть? — вяло возражает Тен-Тен, никак не оспаривая слова. Её безучастность видится Хинате худшим следствием развития ситуации. Лучше бы та порыдала месяц и потом вздохнула свободнее, чем каждый раз так проваливаться в свои мысли. — У Сакумо Белого клыка это получилось. Никто не хочет для тебя такой участи. — Хината качает головой и старается тоном смягчить недовольство собственных слов: — Мёртвых уже не вернуть, их нужно отпустить и жить дальше, не спеша лечь в соседнюю могилу. Уже год минул, а ты всё кругами ходишь. — Да что ты понимаешь! — Тен-Тен резко вскидывается, ощериваясь десятком сенбонов между пальцев, и тяжело дышит, вперившись ненавидящим взглядом. Не пройди Хината Четвертую мировую, не встречайся она с Мадарой и Пейном, такое концентрированное Ки могло бы напугать её хотя бы на пару секунд, заставить усомниться в выбранном методе... Но Хината уже один раз умерла, поэтому ей не страшно. Вместо того чтобы съёжиться, втягивая голову в плечи по давней привычке, она выпрямляется только сильнее, складывает руки под грудью и вскидывает подбородок, глядя на брызгающую наконец эмоциями Тен-Тен сверху вниз. — Он был мне братом гораздо больше, чем тебе – возлюбленным, — отрезает она, и Тен-Тен дёргается, словно кто-то отвешивает ей пощечину. Ненависть из глаз исчезает, сменяясь вновь апатией, сенбоны исчезают в пространственную печать, а отросшая неопрятная чёлка закрывает глаза. — Мы часто не ладили, но я любила и уважала его. Он погиб героем, исполняя свой долг ниндзя, защитив своих людей. Думаешь, он бы хотел, чтобы ты так убивалась из-за его собственного решения? — Извини, мне не стоило, — бормочет Тен-Тен, всё ещё не поднимая головы, и Хината вздыхает. — Пойдём, — отряхнув с ладоней последнюю влагу, говорит она, решительно выходя из пристройки, и Тен-Тен машинально следует, очнувшись, только когда они обе оказываются на верхних путях. — Куда мы идем? Госпиталь в другой стороне, отдел дознания тоже, если ты вдруг решила, что мне нужен менталист, — сухо, невесело усмехается она. Хината лишь качает головой и указывает широким жестом в сторону полигонов, темнеющих вдалеке неосвещённой громадой деревьев. — Тебе явно стоит выпустить пар, чтобы не кидаться на первого встречного. — Я же уже извинилась. И на людей я не кидалась ни разу, — смущенно ворчит в ответ Тен-Тен, стараясь прыгать по крышам так, чтобы не приходилось кричать друг другу. — Это ты сейчас так думаешь, — заявляет Хината со всей жизнерадостностью, спрыгивая с последнего карниза и перекатываясь, чтобы погасить инерцию падения. Юбка немного стесняет движения и наверняка пачкается в травяном соке, который придется отстирывать после, но бежать домой переодеваться ради одного боя нет совершенно никакого смысла. Она, в конце концов, достаточно опытный боец, чтобы игнорировать это неудобство и не терять подвижности. Тен-Тен, приняв правила, больше на слова не разменивается, запуская десяток игл, кажется, тех же самых, какими ощерилась ещё в беседке. Хината перекатывается ещё раз, прежде чем вскочить на ноги и собственным кунаем отбить следующую волну металла. В темноте плохо видно, однако всё оружие немного фонит чакрой после распечатывания, и Хината, даже не останавливаясь, чтобы сложить печать концентрации, активирует Бьякуган. Вены у глаз привычно вздуваются, лицу от притока чакры и крови немного жарко, но Хината не обращает на это внимания, коротким рывком смещаясь вбок, пропуская мимо себя несколько сюрикенов и заходя с фланга. Железо коротко звенит, сталкиваясь, и Тен-Тен первая увеличивает меж ними расстояние, отскакивая на ствол дерева, очевидно слишком хорошо осведомлённая, что подпускать Хьюга на близкую дистанцию – самое плохое решение, которое только может прийти в голову их противнику. С помощью Бьякугана видна короткая вспышка чакры, и Хината прыгает следом, снова оказываясь в метре от Тен-Тен, вынуждая ту вместо складывания печатей принять удар ноги на грубый блок; от силы удара ствол дерева слегка трещит, а кора летит щепками во все стороны. Тен-Тен поспешно отпрыгивает ещё раз, вернувшись на землю, явно разумно предположив, что новый удар дерево рискует всё же не выдержать. Хината притормаживает на секунду, вытаскивая кусочек застрявшей коры из голенища ботинка, а, спрыгнув на траву, сразу же закручивает Кайтен, потому что облако стали, которое Тен-Тен всё же успела распечатать, отразить одним кунаем оказалось сложно, не говоря уже про то, чтобы уклониться. Метательные звездочки грустно бряцают, сталкиваясь с завихрениями чакры, и падают на землю кучкой искривлённых лучей; несколько последних Хината всё же перехватывает, отправляя обратно и срываясь с места следом. Первые три удара из тридцати двух Тен-Тен принимает на танто, и ладони немного саднят от мелких порезов, но после Хината коротким тычком по запястью вынуждает её с айканьем выпустить оружие, чтобы прижать руку к телу, машинально прикрывая поврежденную конечность. Ещё от пары ударов Тен-Тен уклоняется, кажется, практически инстинктивно, на голом рефлексе, чакра в её источнике вспыхивает и гаснет, выплескиваясь в кейракукей неравномерными порциями, будто при аритмии. Хината хмурится, осознанно уводя руку в сторону от тенкецу в плече, прерывая технику, и отключает Бьякуган, чтобы вместо чёрно-белого видения различать эмоции на чужом лице. Фонари практически не достают до полигонов, и, прежде чем Хината может увидеть хоть что-то, ей приходится несколько раз моргнуть, давая глазам привыкнуть. За всё это время Тен-Тен не двигается с места, бездумно баюкая повисшее запястье и тяжело дыша, словно бы пробежала марш-бросок без использования чакры, а не потратила три минуты на спарринг и прыжки по плоскостям. — Что... — начинает Хината, но прерывается, слыша первый всхлип. Прежде чем она успевает ещё раз моргнуть или осознать, что послужило причиной остановки, Тен-Тен рыдает взахлёб, словно маленькая девочка размазывая слезы по лицу. Она явно пытается что-то из себя выдавить, но вместо слов получается только новый судорожный всхлип, и Хината закрывает на мгновение глаза, а после опускается на траву, уже не беспокоясь за состояние юбки, и утягивает Такахаши за собой. Тен-Тен продолжает рыдать, вцепившись ей в плечо здоровой рукой, а Хината смотрит наверх, в звездное небо, чтобы не видеть бессмысленного взгляда и искаженной гримасы боли на чужом лице. Хинату Тен-Тен явно не видит, вместо нее - другой, совершенно другой человек, с другим ростом, цветом и длиной волос, характером. Всё, что их объединяет – доудзюцу, фамилия и общий предок, но Тен-Тен этого достаточно. У нее, как и у всякой тай-куноичи, хватка железная, Хината отмечает мимолётно места новых синяков на коже, но вместо этого просто обнимает, позволяя ей навзрыд плакать. У монумента павших всё так же тихо и красочно от обилия букетов. * Хината слабо морщится от запаха рыбы и мысленно высчитывает, какой процент от флакончика духов в её подсумке сможет перебить это амбре, пока она не покинет госпиталь и не дойдет до душа. Впрочем, она немного сомневается, что душ в действительности поможет избавиться от едкого запаха мертвечины, пусть даже рыба, которой она напрочь пропахла, и была относительно свежей, недавноубиенной. — Поздравляем, Хината-химе, — улыбается ей мужчина лет тридцати, вручая небольшую бумажку — аттестат о получении С-ранга в ирьёнинских рядах. У него из всех примет — легкая седина на висках, морщинки от улыбок и сухие узловатые пальцы; даже имени его Хината не помнит, воскрешая из памяти обрывочное «...тоши-сан». Хитоши? Матоши? Кинатоши? — Я больше не состою в клане, — мягко поправляет Хината, сдаваясь и опуская имя. — Благодарю вас за экзамен, сенпай. Аттестат об окончании курса приятно греет даже через подсумок, и в заполненных людьми коридорах Хината лавирует с небывалым изяществом, переходя на потолок лишь изредка, когда у кабинетов скапливаются уж слишком большие толпы. В конце концов, шанс встретить кого-то, передвигаясь вверх тормашками относительно привычных законов гравитации, весьма мал, но никогда не равен нулю, особенно если это самый крупный госпиталь в стране, наполненный не только гражданскими, но и шиноби, будь то врачи или простые посетители. В ординаторской шума на привычные шестьдесят децибел. Кто-то выясняет отношения, кто-то торопливо закидывает в себя лапшу, кто-то во всем этом хаосе дремлет, как явно более опытный. Сакура же видится эдаким островком спокойствия в мешанине голосов и рук, спокойно сидящая за небольшим столиком в углу и разбирающая бумаги, лишь изредка отпивая чай из огромной кружки. Хината улыбается, обнимая её со спины, заставляя вздрогнуть и подскочить на месте. — Что за... — Сакура выглядит искренне возмущенной, и Хината, глядя в её лицо, растерянно моргает. Впрочем, прежде чем её собственный мозг успевает начать тревожную проверку всех возможных обстоятельств, приведших их в эту ситуацию, выражение лица Сакуры сменяется, хмурость разглаживается, а на губах мелькает слабая улыбка. — О, извини, это ты. Звучит до странного неуклюже, Хинате остается только бездумно кивнуть, потому что ну да, она, а кто ещё себе может такое позволить? — Я привыкла, что ты, э-э, используешь этот шампунь с запахом сливы... Ты, эм, решила... попробовать новые духи? Твой запах... — Сакура все ещё звучит ужасно, словно все возможные слова покинули её разум, оставляя справляться с разговором самостоятельно. Хинате всё же требуется несколько секунд, чтобы осознать, в чем заключается суть проблемы, а затем она смеётся, прикрыв лицо рукой. — О, милая. Нет, нет, я приму душ сразу же, как только окажусь в квартире, клянусь, — все ещё улыбаясь, она качает головой и достает из подсумка бумагу с подписью, чтобы помахать ею перед лицом Сакуры. — Я сдавала экзамен! — О, — очевидно несколько ошеломлённая, та ещё несколько секунд просто стоит, кажется, пытаясь осознать себя относительно пространства, но в итоге всё же соскребает разбежавшиеся мысли в одну кучку, забирает аттестат, пройдясь по тонким иероглифам быстрым взглядом, и широко, уже гораздо более натурально, улыбается. — Поздравляю! Для человека, который и учиться-то начал как следует всего год назад, это очень хороший результат. — Говоришь так, словно я до этого в медицине и вовсе не разбиралась, — Хината негромко ворчит, осторожно вытягивая обратно бумажку и убирая её в подсумок, чтобы случайно не потерять. — Ох, ну, я не имела это в виду, ты же знаешь. Конечно, Хьюга дают детям довольно обширные знания, но калечить всегда проще, чем лечить и восстанавливать, — лицо у Сакуры становится виноватым, она бормочет, оправдываясь, а затем переводит взгляд куда-то Хинате за спину и улыбается снова. — А, Карин, ты уже закончила? — Меня отпустили, — отзывается безмятежно Карин, пожав плечами, на что Сакура слегка хмурится и качает головой. Карин, совершенно не реагируя на подобное, мимолётно касается подушечками пальцев шеи Хинаты, все ещё открытой после того, как перед началом аттестации длинные тяжелые пряди были ею закреплены канзаши где-то на затылке, просто чтобы не отвлекаться на них и не терять концентрацию. Хината ёжится, когда от холодного касания по спине пробегает стадо мурашек, Карин же успевает пройти дальше, с любопытством заглядывая в так и оставшиеся лежать на столе бумаги. — Ты снова пугала пациентов, чтобы Куроми-сан позволила тебе уйти на перерыв раньше? — всё с тем же хмурым выражением лица уточняет Сакура, скрестив руки на груди. Карин, стягивая с себя халат, индифферентно жмет плечами ещё раз. — Какая разница, если я теперь могу пойти домой? — Тебе нужно учиться работать с пациентами! — явно не будучи в восторге от подобного пренебрежения, Сакура возражает почти мгновенно. — Я не хочу снова выслушивать жалобы всего коллектива на твою кандидатуру. — Ну и не слушай, — фыркнув, Карин резко взъерошивает и без того беспорядочно торчащие пряди. Видя, что они обе начинают раздражаться, так и не придя к общему мнению, Хината вздыхает и улыбается Сакуре, опуская ладонь ей на плечо, и мягко поглаживает большим пальцем. — Карин всё равно будет больше полевым ирьёнином, в отличие от нас с тобой, милая, такие регулярные дежурства, как у приштатных медиков, ей точно не будут ставить. Закончит интернатуру — и всё, уйдет обратно к оперативникам, так что никто не будет обижать тебе пациентов, — как можно более успокаивающим тоном говорит она, а когда Сакура наконец перестает хмуриться, поворачивается к Карин, чтобы не оставаться пристрастной, увещевая только одну сторону их короткого конфликта. — А тебе всё же стоит быть вежливее, и с докторами, и с пациентами. Они просто приходят в Госпиталь по своим делам и уж точно не виноваты в твоём желании уйти ужинать пораньше. Карин с ее копной ярко-красных волос, вжав голову в плечи и слегка сгорбившаяся, больше походит на гигантскую диковинную птицу, нахохлившуюся из-за сильных порывов осеннего ледяного ветра. Чтобы немного сгладить эффект профилактически-метафорического подзатыльника, Хината успокаивающе улыбается ей тоже, встав вровень и привычно согревая, обхватив ладонями ледяные пальцы. — Если тебя уже отпустили, можем пойти домой вместе. Я еще не начинала готовить ужин, только продукты выставила, поэтому, если у тебя ещё есть силы, можешь мне помочь, — предлагает она негромко, заглядывая в лицо. Карин, если честно, не выглядит как человек, у которого действительно есть энергия на бытовые дела, что неудивительно после целого дня в Госпитале. Хината почти успевает набрать воздуха в грудь, чтобы предложить просто пройтись вместе, однако Карин упрямо кивает, поджав губы, и улыбка Хинаты становится чуть шире. — Тогда мы пойдем, да? — она снова разворачивается к Сакуре, в глазах у которой видна какая-то сложносоставная эмоция. — Или я должна что-то ещё подписать? Кивает та немного заторможенно, а после точно так же с паузой мотает головой. — Можете идти. — Не задерживайся после дежурства. Я уберу твою порцию в печать, чтобы Наруто не добрался. — Сразу же просияв короткой улыбкой, Хината, качнувшись вперед, прижимается губами к чужой щеке и под тихое перешептывание свидетелей неслучившейся ссоры выходит в коридор, утягивая за собой и Карин, переплетая пыльцы. Так идти гораздо удобнее. — Что у тебя на уме? — спустя довольно продолжительную паузу, за которую они уже успевают выйти из Госпиталя, уточняет Карин, и Хината, вскинув брови, оборачивается через плечо: — В принципе или касательно ужина? — А тебе есть что скрывать? — В её голосе сквозит плохо скрываемая ехидная насмешка. — Я думала о говядине с овощами. — Хината мягко улыбается, поднимаясь с тротуара на одну из покатых крыш и снова протягивая руку, за которую Карин, прыгнувшая следом, на удивление покорно хватается. — И, возможно, что-нибудь сладкое на десерт, если у нас вообще что-то осталось. На внимательный взгляд в свою сторону Карин не реагирует, лишь едва заметно алеет кончиками ушей, и за это очаровательное зрелище ей милостиво прощают последнюю съеденную шоколадку; Хината лишь делает мысленную пометку зайти потом в магазинчик на входе в квартал и взять хотя бы сладких моти. В их доме сладости вообще надолго не задерживаются, уничтожаемые под корень двумя Узумаки, которым требуется сахар для поддержки умственной активности, и Сакурой, заедающей стресс после дежурств и встреч с Пятой. До дома они доходят в молчании, не успевающем стать неуютным, от Госпиталя до ворот с моном веера относительно недалеко даже по меркам гражданских. На главной улице почти никого нет, только пара прохожих, с которыми они быстро здороваются, прежде чем привычно свернуть в один из многочисленных проулков, чтобы быстрее дойти до дома. Двери всё ещё немного скрипят, несмотря на смазанные недавно новые петли, но Хината считает, что это лишь добавляет уюта, такие мелочи делают дом живее. Она отправляет Карин на кухню заниматься овощами, а сама спешит в душ, чтобы хоть попытаться оттереть с кожи и волос рыбный запах. Получается не очень хорошо, сама она все ещё чувствует этот душок тухлятины, но Карин никак не комментирует её появление в кухне, так что Хината просто надеется, что аромат готовящегося мяса справится с остальным. — Ты так сильно не любишь работу в Госпитале? — когда с овощами покончено, а говядина только начинает запекаться в духовке, Хината задаёт вопрос как можно более невзначай, словно спрашивает о планах на завтра. Карин всё равно вздрагивает и настороженно смотрит, поджав тонкие губы так, что те и вовсе пропадают с лица. — Это единственное, что я умею делать хорошо. Всегда умела. Сочтя ответ исчерпывающим, она отворачивается к окну, позволив волосам и лицу утопать в последних лучах заката, и Хината неслышно вздыхает, уже слегка жалея, что начала об этом разговор. — Но разве у вас не было... тренировок? — всё же уточняет она. — С кем, с Саске? — Карин громко фыркает, поворачиваясь назад с такой скоростью, что Хината мельком пугается, как бы она не упала, запутавшись в ногах. Глупость, конечно, особенно для шиноби, но мысль всё равно проскакивает на секунду и сразу же теряется под гневной вспышкой чужих эмоций. — Да он на меня год назад не посмотрел бы даже! А уж каким засранцем был в свои четырнадцать... О, да об этом можно писать чертовы мемуары! «Жизнь в тени великого Учиха Саске»! А потом ещё автографы собирать со всех причастных, ну отличная же идея! Карин зло хохочет, и Хината поспешно сбрасывает оторопь из-за такого яростного монолога, неуверенно улыбаясь в ответ. Что делать с подобными вспышками – она понятия не имеет. — А как же ваш... — Этот змей? — Карин обрывает сама себя: смех ещё булькает где-то в горле с секунду и затихает насовсем, будто его и не было. — Да как будто его интересовало что-то кроме этих исследований! Хината поводит плечами, неуютно ежась под прожигающим словно бы насквозь взглядом алых глаз. Она молчит, всё ещё не зная, что сказать и как разрядить ситуацию, на языке крутятся глупые утешения вроде «всё не так уж плохо», но Хината благоразумно не раскрывает рта, чтобы не ухудшить положение дел. Ей от чужих эмоций, таких искренних и ярких, непривычно, неловко и с десяток-другой прочих «не», под которыми хочется собственноручно похоронить эту эмпатическую инвалидность, которую Хината испытывает всякий раз, сталкиваясь с подобным. Чтобы понять опыт человека, через него надо пройти самому — это основы, рассказываемые на уроках актерского мастерства ещё в Академии, — но здесь Хината бессильна. Она никогда, даже в момент перед смертью, никого так сильно не ненавидела, не злилась и не желала стереть с поверхности Земли. Единственной действительно сильной эмоцией, которую испытывала Хината перед финальной атакой Пейна, являлись желание защитить Наруто и всепоглощающая любовь к нему же, дарующие смелость поступать так, как считает нужным она, а не отец, клан, сенсей или кто-то ещё. Любовь была противоположна глухой, укоренившейся злости и ненависти, которые сочились из Карин словно сок из гнилого персика с настолько тонкой кожицей, что одного пореза вдруг оказалось достаточно, чтобы мякоть начала вытекать со страшной скоростью. Хината продолжает неловко молчать, и Карин вдруг успокаивается сама, беря себя в руки, продолжая совсем уж спокойно, так ровно, что стоило бы насторожиться, будь это кто-то ещё. Но от Карин не исходит действительной угрозы, Хината знает, что Карин скорее навредит себе, чем ей, поэтому не говорит ни слова, позволяя той самой вскрывать нарыв за нарывом. До этого Хината, пожалуй, ни разу не слышала, чтобы Карин вообще как-то упоминала в разговоре своего бывшего учителя, что уж говорить про жалобы. Что она, что Саске не слишком любили вспоминать этот период своей жизни и делиться подробностями. — Ему был интересен только мой геном. Моя способность исцеления кровью. Ублюдок был одержим идеей бессмертия ещё до того, как нашел меня. Полагаю, он думал, что постоянная регенерация клеток сможет помочь ему с этим, но крупно облажался. Эксперимент провалился, и я стала ему неинтересна, как сотня людей до меня, как и сотня после. — Она безотчетным жестом потирает стык плеча и шеи, где на шрам от укуса наслаивается проклятая метка. Всех подробностей того, как её получил Саске, Хината не знает и не стремится узнать, есть куда более приятные вещи, но она справедливо предполагает, что у Карин связанная с этим история тоже весьма безрадостная и пестрящая подробностями из тех, что при написании исторических учебников беспощадно вымарываются, чтобы не отвлекать читателя своей отвратительностью от сияющей победы. — Ему была интересна только моя способность к выживанию и восстановлению, себя или других – его не волновало. О моей личном развитии заботился разве что Кабуто-сан, из каких-то своих побуждений он учил меня врачеванию. Говорил, что раньше даже работал в Госпитале здесь. Я нашла в архиве его личное дело. Хината слабо хмурится, сводя брови в попытке вспомнить, была ли она вообще знакома с Якуши Кабуто лично, а не по рассказам Наруто и Сакуры, однако Карин воспринимает изменения её мимики на свой счет и замолкает, склоняясь к духовке, чтобы проверить мясо. Снова повисает тишина, и нужно бы что-то сказать, перевести тему, как Хината всегда и делает, сглаживая неловкости между остальными членами семьи... Но сейчас она не посредник, застывший между, а акробат, стоящий прямо на другом конце каната, натянутого так туго, что кажется – пальцем тронь и лопнет, разорвётся на мелкие нити, расплетётся тысячами клочков пряжи. Хината не знает, что ей нужно сказать, язык будто прилипает к небу, и только холодильник в углу потрескивает и дребезжит напоминанием того, что она ещё не оглохла окончательно в этом вакууме слов. Хината прикрывает глаза, начиная считать до десяти, но не успевает дойти и до четырех, как слышит скрип ножек табуретки по полу, а на плечо наваливается тяжесть. Скосив взгляд, она натыкается только на красную макушку и, сочтя за лучшее, негромко вздыхает, пытаясь сесть так, чтобы голова Карин не рисковала упасть с её плеча в любую секунду. — Может, ты все же пойдешь в спальню? — нарушив тишину спустя пару ударов сердца, осторожно интересуется Хината, хотя какая-то часть её все же не желает, чтобы Карин вставала. Сидеть вот так, плечом к плечу, не имея при этом нужды как-то оправдываться друг перед другом и перед самой собой за поступки и действия, просто наслаждаясь теплом тела, очень хорошо. Скорее даже, это оказывается ровно тем, в чем она нуждалась для расслабления, и тем, чего хотела Карин после долгого дня. Конечно, пришли они к этому крайне странной, извилистой тропой, и, возможно, будь Хината несколько осмотрительнее и вдумчивее, такой взрывной реакции можно было избежать… Но если бы Карин действительно была так задета её неосторожным вопросом, стала бы вообще оставаться рядом? — Ужин ещё не готов, — протест раздается с небольшой заминкой и звучит довольно глухо, из чего Хината делает вывод, что если в ближайшие две минуты Карин не встанет сама, относить её в комнату Саске придется самой Хинате. — Я уверена что справлюсь с тем, чтобы добавить овощи и подождать пять минут после, — негромко успокаивает она. Карин шевелится, немного поднимаясь, но радость Хинаты оказывается слишком преждевременной. Немного поёрзав, Карин меняет положение, заваливаясь набок ещё больше, практически повисая на ней; если бы не Хината, поспешно обхватившая Карин поперек туловища, та могла бы и вовсе оказаться на полу, съехав вниз. — Что... — У тебя вкусная чакра, ты знаешь об этом? — задает встречный вопрос Карин и, пока Хината растерянно моргает, поворачивает голову так, чтобы уткнуться в шею носом, вызывая в голове короткое замыкание. — С-спасибо? — с явным сомнением отвечает она и тут же тихо пищит, когда Карин вдруг смыкает челюсти на изгибе плеча. Боль совсем пустяковая – она терпела и гораздо большее, — но до того внезапная, что Хината машинально вскидывает руку, цепляясь за красные волосы и сжимая пряди между пальцев. Карин, впрочем, больше не двигается, и, прислушавшись к её дыханию, Хината с немалым удивлением отмечает, что та действительно спит. * Все они настолько разные, что Хината иногда думает, не пора ли ей заводить блокнот с заметками, просто чтобы не упустить ничего из виду. Но, как только эта мысль приходит, Хината встряхивает волосами, и мысль тут же тает в небытие, погребенная под ворохом других, более разумных идей. В конце концов, когда дело касается её… партнеров? семьи? все знания и мысленные заметки появляются словно бы сами по себе. Карин кусается во время секса и просто так, это не то чтобы садистские замашки, как понимает Хината, и даже не стремление присвоить, потому что: а что присваивать, если и так все ясно? Это скорее переработанная человеческой психикой травма, и, рассматривая бесконечные шрамы на чужой светлой коже, Хината в жесте бесконечной жалости убирает налипшие на лоб красные пряди, накрывая заснувшую Карин пуховым одеялом, принесенным специально из их с Саске спальни. Во время близости, не только видя, но и ощущая кожей бугристость рубцов, Хината старается смотреть только на лицо Карин. Та ненавидит, когда по отношению к ней испытывают жалость, и Хината прячет чувства подальше, хотя точно знает, что Карин знает, как знает и про то, почему просыпается под теплым тяжёлым пухом. Одеяло приходится забирать из другой комнаты потому, что в их с Наруто спальне теплых вещей практически не водится. Это Хината отмечает мимоходом, после стирки, когда, собирая постельное бельё, без раздумий откладывает существенную часть простыней в сторону, чтобы после отдать самому Наруто, предпочитающему укрываться только ими. Саске любит помидоры, острый перец и ненавидит сладости, которые нравятся Сакуре после смены, но не Сакуре перед сменой. Та предпочитает рис без добавления специй и зеленый чай с палочкой корицы; кофе, если пасмурно или предстоит важная операция. Наруто кофе предпочитает пить до работы, после работы и во время работы, излишне полагаясь на Кураму в вопросах собственного здоровья и нейтрализации вредных веществ. Хината, разумеется, не одобряет, но тоже полагается на Кураму, прося его больше контролировать происходящее. Карин любит курицу, запеченную с овощами и специями страны Ветра, которые на языке кислят, но вкус мяса только дополняют. Сакура любит ленивые поцелуи в душе и после душа, когда ноги слегка гудят от длинного дня, но чакра успешно прогоняет из мышц усталость и можно выдохнуть, наслаждаясь моментом. Саске называет дурацким любимый пододеяльник Наруто, и Хината может с ним согласиться, потому что ткань пододеяльника - ядрёно-зеленая, с вышитыми рыбными рулетиками. Но она молчит, относя его Саске после сушки и пары капель духов, которыми Наруто пользовался, если вспоминал об их существовании. Эти духи Саске тоже любит. Что любит сама Хината - она ответить затрудняется, перебирая рассыпчатое тесто, из которого лепятся все эти зарубки в памяти. Их так много, что в какой-то момент начинает казаться: ещё немного — и она захлебнется, уйдёт под воду с головой, утонув во всех этих людях и воспоминаниях, потеряв себя. Эта мысль пугает, ужасает, несмотря на любовь, которую Хината чувствует ко всем четырём, несмотря на благодарность, что все они становятся её новой семьей взамен старой. Хината, в конце концов, знала, что если не уйдет из клана первой, от нее отрекутся за выбор жениха и не одобрят подобный образ жизни. О том, что в любви к другим можно раствориться без остатка, её никто не предупреждал, и как только Хината думает, что ей уже нечему учиться, жизнь бросает ей под ноги кибакуфуду, вынуждая оглохнуть и ослепнуть не столько от взрыва, сколько от страха за себя и свою идентичность, выстроенную огромным трудом и упрямостью. Первым это, конечно же, замечает Наруто, когда Хината не ночует дома, сбежав к Ханаби в крохотную квартирку, купленную в обход кланового совета. Самой Ханаби там, разумеется, нет, и слой пыли говорит, что давно не было, но Хината открывает окна и вдруг снова свободно дышит. Утром приходится возвращаться и растягивать губы в успокаивающей улыбке. Наруто видит насквозь, просвечивает будто до самых костей и не верит этой улыбке, но, слава Ками, имеет достаточно такта, чтобы спустя пару секунд отвернуться, продолжая какой-то спор с Карин. Сакура тоже замечает. Спрашивает за завтраком поверх дымящейся чашки, что изменилось, но Хината качает головой, имея желание разобраться самостоятельно и не имея ни сил, ни воздуха в груди, чтобы хоть что-то объяснить. Сакура переводит взгляд на пейзаж за окном, и диалога не случается. Сожаление болезненно колет под ребрами, где-то в районе печени, а вина обхватывает легкие стальным обручем, мешая дышать, и Хината с недоверчивым изумлением понимает, что снова, спустя столько лет, не может справиться с собственными эмоциями. Это давно забытое чувство укладывается сверху, как последний корж на кремовую начинку торта, и придавливает, заставляя крем брызнуть во все стороны. Очнувшись, Хината смотрит на весело скачущие по полу осколки стакана и с удивлением переводит взгляд на собственную ладонь. Из пары мест уже начинает сочиться кровь, стекло вспороло кожу, стоило сжать стакан слишком сильно, но даже боль не помогает ей прийти в себя. Секс вдвоём - уже вещь достаточно сложная, несмотря на разнообразие поз, которые шиноби могут себе позволить, выгодно отличаясь этим от гражданских. Секс втроём явно требует ещё большей сговоренности и гибкости если не физической, то ментальной, а это приводит Хинату, во-первых, в ужас, во-вторых - к мысли, заранее полной усталости, что она просто не справится, особенно в таком состоянии. Саске о гибкости точно не думает, когда собирает веником кусочки стекла и пинцетом, найденным в аптечке Карин, убирает осколки из ладони, осторожно стирая засохшую кровь мокрыми пальцами, прежде чем заставить её саму залечить ранки медчакрой. Это Хината может и без должной концентрации, самоисцеление всегда дается ей легче, чем иные техники. Ирьёниндзюцу немного отрезвляет, вытягивает её из пучины неслучившейся панической атаки и дереализации, поэтому Хината ёжится, вдруг не чувствуя на спине и на плечах ткани футболки. Октябрь всё же прохладный, даже дома нельзя ходить без толкового утепления. Секс втроем отсутствует в методичке по борьбе с шоковым состоянием в результате ЧП, которую всем раздают на курсах ирьёнинов, но это Саске тоже явно не волнует. Секс втроем, как признается Хината, иногда всё же лучше, потому что не требует ни гибкости, ни срежессированности, ни абсурдных поз. Особенно когда оба - бывшие сокомандники и в одну секунду могут цапаться так, словно вот-вот - и насмерть, а в другую – понимают по наклону головы, что нужно делать. Хината в обилии прикосновений теряется, тонет, словно бы падая в самые глубины моря, подхватываемая водоворотами подводных течений. А потом её хватают за руки и тянут, тянут наверх, заставляя хватать воздух, словно выброшенную на берег Узушио мелкую рыбёшку, которую Исобу нечаянно смахнул хвостом. Исобу поблизости, конечно, нет, как и водоворотов; у Хинаты вместо него хранитель Девятихвостого в личном распоряжении, но лучше это ситуацию совсем не делает. Зато она снова может дышать. Поцелуи у Наруто жалящие ядом, словно та самая чакра Биджу, особенно когда он сосредотачивается на шее, и Хината благодарит всех Ками за то, что решила всё же взяться за ирьениндзюцу, иначе как потом прикажете сводить все эти метки? Наруто кусается и оставляет засосы, сколько бы Хината не просила его быть нежнее, он словно бы заявляет всему миру, что каждый сантиметр её кожи уже занят, запечатлен, уже кем-то любим. Хината только вздыхает, помня, что раньше было ещё хуже, и улыбается, когда короткая вспышка боли отзывается теплом в животе, прогоняя из головы последние хмурые мысли. Такая схожесть обоих Узумаки вызывает что-то близкое к мрачному веселью. У Саске поцелуи менее ядовитые, они скорее обжигающие, как самое горячее Аматерасу, как совершенные в своем великолепии техники Катона. Он не оставляет следов, даже кусает изредка, что тот самый кот, прихватывая игриво зубами, но не причиняя действительно вреда. Хината в его руках чувствует себя как талый воск, стекающий по капле вниз к ногам. Саске всегда словно бы сам обжигается по первости, отдергивает руки и хмурится, но взглядом опаляет каждый раз так, что Хината, совсем не святая женщина, просто вжимает его в стену под одобрительное фырканье Сакуры, читающей что-то на диване. — Он со мной так же круги наворачивал, всё ходил и смотрел, а не трогал, как будто мы в музее каком-то, — бурчит она, а через пять минут сдается и закрывает книгу, выпрыгивая прямо в окно, потому что звуки поцелуев очевидно мешают ей концентрироваться на котором уже по счёту томе Королевы Снега или чём-то таком. Хината слишком занята руками Саске на своих бедрах, чтобы обращать внимание на мелочи. Когда Сакура успела пересесть на диван, когда она оказывается на кровати, когда Карин уходит на учебу - Хината всё это не запоминает, слишком поглощённая тем, что наконец может дышать. Единственной её эмоцией снова является удивление, потому что, несмотря на всю паничность мыслей, именно на пересечении своей и чужой любви она вдруг осознает свою целостность и незыблемость. Нет ничего плохого в том, что она помнит все эти крохотные моменты вроде чьего-то любимого сорта чая и привычки читать допоздна, подпалив свечу. Нет ничего плохого в памяти, если в чужих глазах она остается самой собой, а не этими самыми заметками. В конце концов, любят только её саму. * Когда же Кеншину исполняется восемь месяцев и терроризировать всех окружающих он перестает, слишком увлечённый новоприобретённой способностью передвигаться на своих двоих, а не на руках матери, отца, бабушки или любого другого взрослого в поле его зрения... Хината наконец вздыхает чуть спокойнее и на правах действующего джоунина выбивает себе миссию по экспресс-доставке товара до Киригакуре в компании Карин. И то ли она сама немного подрастеряла навык за прошедшие полтора года, то ли Карин поднаторела в искусстве ведения разговора, но в ответ на осторожную попытку выяснить что-нибудь о странном поведении с любым ребенком, не только с Сарадой, у Хинаты в руках оказывается медицинский свиток. Неужели та его с собой постоянно носит?.. На желтоватой от времени бумаге размашистым почерком самой Карин расползаются иероглифы медицинских показаний. Проклятая печать, повышенная токсичность, кахексия… Дата трехгодичной давности, ответственный за проверку меднин - Цунаде Сенджу, ирьёнин S-ранга. Хината, пробежавшись по тексту взглядом, только ахает. Карин привычно качает головой, снова пытаясь закрыться, отгораживаясь от чужой жалости, однако Хината уже сбрасывает темп бега, спускаясь на землю. После двадцати минут передвижения верхними путями ноги слегка гудят, непривычные к нагрузке, но сама Хината игнорирует это, мягко, но настойчиво привлекая Карин к себе, заключая в объятия, чувствуя под пальцами мелкую дрожь в напряженных мышцах спины. — Мы найдём, как это исправить, — уверенно обещает она, оставляя на виске Карин поцелуй. — Я думаю, Цунаде-сама будет рада ещё одной научной публикации. Её работа о геномах Учиха и Хьюга произвела фурор, нужно поддерживать интерес молодого поколения. Может, людей и бесплодие заинтересует. Точной методики ещё не существует, верно? Карин едва заметно дёрганно кивает, позволяя обнять себя крепче, обмякая в руках, а Хината прикрывает глаза, шумно выдыхая. Ядовитая чакра проклятой печати отобрала у Карин способность создавать жизнь в собственном чреве, но Цунаде не зря лучший ирьёнин Конохи, всё ещё не уступающий своим ученицам по опыту и способностям. А клан Узумаки, в конце концов, тоже нужно возрождать, начиная с малого. То, что вечно мерзнущая Карин периодически использует Наруто в качестве грелки, засовывая ледяные пальцы под одежду, явно не считается даже за стадию ухаживания. Собственного желания иметь детей ей это никак не компенсирует. А ещё в таком случае следует начать облагораживать второй дом, по соседству или наискось от уже имеющегося. Если с двумя детьми ещё можно как-то управиться, не чувствуя при этом особого стеснения в пространстве, то три или четыре… Хината делает мысленную зарубку поговорить с Саске после завершения миссии. Недвижимость в бывшем квартале Учиха стала более востребованной после обусловленного концом войны бэби-бума, однако к текущему моменту свободные дома всё ещё остаются в довольно большом количестве, люди предпочитают селиться в новостройках ближе к центру, а не в квартале-призраке на самом отшибе деревни. Дальше миссия идёт уже по намеченному маршруту, Карин требуется не больше четверти часа, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Беря во внимание то, насколько сильно этот совсем короткий диалог, практически монолог, выбил её из колеи, Хината больше не возвращается к разговору о детях, полностью сосредотачиваясь на миссии и скорейшем возвращении. По прибытии обратно в Коноху их ждут дела. * Пожалуй, единственное, что Хината не стала бы повторять никогда в жизни, если бы не уговоры Наруто — это токсикоз. Утренний, вечерний, посуточный, любой из них был ужасным испытанием даже для тренированной психики шиноби. Хината привыкла, что её тело подчинялось каждому порыву на сто процентов, не давая сбоев, она шла к этому с двух лет, когда впервые начались клановые тренировки. Ощущать себя заложницей ситуации было просто ужасно, особенно когда люди вокруг совершенно не реагировали на изменения, продолжая вести себя как обычно, в то время как она сама очень остро ощущала это напряжение. При нападении всё было бы иначе, но нападать никто не спешил, брать заложников тоже, и Хината оставалась один на один с невозможностью выпить даже стакан воды без того, чтобы тошнота не подкатила к горлу комом; с невозможностью передвигаться верхними путями, потому что вестибулярный аппарат тоже сдал позиции; с невозможностью взять миссию даже в самой деревне из-за начавшейся во втором триместре анемии. Брать миссию за пределами деревни ей запретила Цунаде лично, сразу же после того, как поддалась уговорам Сакуры и Шизуне стать её личным лечащим врачом на время беременности. Никакими просьбами, мольбой и взятками Цунаде-сама не желала подкупаться, только прописала курс витаминов надбавкой к её обычной дозировке и капельницу каждые три дня. Это тоже было определенной проблемой, потому как Хината, как и положено порядочному шиноби рангом выше генина, Госпиталь не любила, лишний раз туда не заглядывала, если не звал долг службы. Вдобавок дорога туда по мере развития плода отнимала все больше времени, поскольку прыгать по крышам Хината больше не могла, как и просто использовать чакру для ускорения, не рискуя при этом потерять равновесие или опорожнить желудок. Сенджу-химе, однако, была непреклонна: исследователь в её лице столкнулся с чем-то доселе невиданным. По мнению самой Хинаты, если бы Цунаде-сама могла, поместила бы её под круглосуточное наблюдение. Но та была ограничена собственной моралью и нежеланием походить на своего бывшего сокомандника, так что обошлась предписанием регулярных осмотров, промежутки между которыми сокращались все больше по мере того, как приближалась предполагаемая дата родов. Это тоже абсолютно не добавляло Хинате настроения: весь последний месяц беременности она была сама не своя, реагируя только когда малышка изредка толкалась. Хотя бы ребёнок вел себя спокойно, не добавляя забот, и при каждом обследовании радовал отличными показателями. Если бы вдобавок к токсикозу и прочим ограничениям появился риск развития патологий, Хината не знала, как бы справляться. Смогла бы она справиться с этим бременем вовсе. Однако Ками были благословенны если не к ней, то к Саске, и Цунаде-сама записала в личный медицинский свиток Сарады рождение в восемь вечера; крошечный плачущий комочек весил всего три килограмма, нижняя грань нормы. У Хинаты мелко дрожали все мышцы, не то от усталости, не то от нервов, однако, как только она взяла Сараду на руки, волнение полностью исчезло. Слова о том, что девочка родилась без каких-либо намёков на доудзюцу в узлах кейракукей, она услышала засыпая. Ответ Саске в памяти её не отпечатался. Позже, уже закончив с выпиской и всеми бумагами по этому поводу, сидя возле детской люльки, которая наконец перестала пустовать, Саске, не глядя ей в глаза и покачивая в пальцах пиалу саке, которую так и не пригубил, сознался, что это, вероятно, было лишь к лучшему. Ребенок с Шаринганом в текущих условиях представлял собой угрозу всеобщей безопасности и налагал на окружающих неподъёмно большую ответственность. Ребенок с Шаринганом и наследием Хьюга оказался бы столь лакомым куском для всех, что проще было бы удавить его при рождении, чем разбираться с двумя дарами Богини-Кролика в одном теле. Вздрогнув, Хината метнула на секунду взгляд к манежу; затуманенный гормонами мозг в срочном порядке анализировал, сможет ли она действительно защитить Сараду, вздумай Саске перейти от слов к действиям. Ни к каким выводам уставший разум так и не пришел, а сама Хината, не успев моргнуть, оказалась притянута к крепкой груди, и только устало вздохнула, привычно обвивая руками шею Саске. Сразу стало спокойнее, и на несколько минут, пока не завозилась Сарада, в комнате установилась тишина. Повторять в том числе эти жуткие эмоциональные качели, если бы не уговоры Наруто, Хината точно бы не согласилась. Сам Наруто, к слову, о детях задумался внезапно даже для самого себя, словно какой-то таймер наконец закончил отсчет. Кресло в высокой башне и шляпа Каге у него уже были, семейный дом и жена – тоже, даже несколько, пусть и не по документам... Обида на Саске, который снова его обогнал и первый стал отцом, тоже присутствовала. Маленькая Сарада почти не плакала и росла умной девочкой, на которую не могли нарадоваться как сами родители, так и всё их немаленькое окружение, и вероятно, Наруто повелся на эту иллюзию спокойствия. Кеншин Узумаки впитал от обоих своих родителей всю непоседливость мира, как устало признала Сакура на вторую неделю. Он был полной противоположностью Сарады: там, где она молчала, Кеншин мог плакать двадцать минут без перерыва; там, где Сарада старательно сопела, пытаясь научиться чему-то новому, он мог через минуту отвлечься, занявшись чем-то другим или требуя взять его на руки. С наличием двух маленьких детей старый дом на полгода, если не больше, превратился в зону боевых действий, а Саске и Сакуре, как лучшим ученикам потока, пришлось вспоминать все тонкости установки ловушек с ровно противоположным предназначением – убрать детей от всего опасного и колюще-режущего в доме пяти шиноби, только один из которых являлся временно профнепригодным. Внешностью Кеншин, ко всеобщему удивлению, пошел не в счастливого отца, а в Кизаши Харуно, чья генетика вдруг оказалась сильнее не только красных волос Узумаки, но и переборола Намикадзе Минато с его блондинистой шевелюрой, чего не смогла сделать даже Кровавая Хабанера. Назвать его Минато-младшим, как и Джирайей-младшим, как и Боруто, не позволил тоже отец Сакуры, когда сама Сакура и Наруто на первые недели поселились в их доме, чтобы не мешать Сараде и иметь какую-то помощь с ребёнком. Всё же они оба были очень занятыми людьми и не могли себе позволить проводить дома столько времени, сколько это получалось у Хинаты. И если Сакура, беременность которой прошла не в пример легче, могла взять хотя бы кратковременный отпуск от обязанностей ведущего ирьенина Госпиталя, давать Наруто выходные от обязанностей Каге никто не спешил даже после появления в их семье второго ребенка. От мысли, что было бы, не случись в её жизни тот разговор с Саске, если бы из системы поддержки у Хинаты был лишь один Наруто, вечно заваленный работой и не уделяющий детям должного внимания в силу загруженности, её бросало в дрожь. Единственной не только из их семьи, но и, пожалуй, из всего выпуска, кого этот бэби-бум не задел, оказалась Карин, в жизни которой ничего особо не поменялось, кроме расположения комнат. Поскольку Сараде были отведены не только комната Хинаты, но и их с Саске спальня, все свои вещи Карин переместила в пустовавшую комнату Сакуры. Спала она там же, отгородившись от остального дома вязью фуин, не пропускавшей вовнутрь звуки; к чести Сарады, она довольно скоро перестала плакать по ночам, исключениями становились редкие дни, когда её мучали колики или резались зубы. К самой Сараде Карин относилась без раздражения, но с легкой прохладцей, будто бы просто не понимая, что с ней делать, и отгораживаясь. Впрочем, иногда Хинате казалось, что эта отчуждённость была наигранной, но углубляться в эту тему в первый год Сарады у неё совершенно не было сил. Львиную их долю забирали забота о собственном ребенке, помощь Сакуре и её родителям с Кеншином, а также домашние дела (по крайней мере, та их остаточная часть, которую Карин и Саске не взяли на себя), а в недалёком будущем маячило возвращение в строй, которого Хината одновременно страшилась и ужасно ждала. Ей нравилось заботиться о семье и доме, но по боям и адреналину миссий Хината иногда скучала со страшной силой.