Поттер и Искусство Беспредела, или как он перестал бояться Тёмного Лорда

Апогеем ярости Тёмного Лорда стало зрелище в бальном зале Малфоев. Вместо изящных танцев под звуки скрипок и роскошных приёмов — гигантский, чешуйчатый бок венгерского хвосторога, медленно вздымающийся и опадающий в такт его храпу. С каждым мощным выдохом из драконьих ноздрей вырывались клубы дыма, пахнущего жжёным дубом и золотом, оседая тонким слоем пепла на хрустальных люстрах и паркетном полу, стоившем целое состояние. Дракон спал с блаженным видом существа, впервые за много лет познавшего покой, и его довольное сопение звучало как насмешка над всем, что Волдеморт считал важным. Казнь должна была стать показательной, торжественной и окончательной. Лорд Волдеморт собрал всех Пожирателей Смерти в том же бальном зале, отгородившись от спящего чудища мощной магической ширмой. Его голос, обычно холодный и шипящий, гремел, метал громы и молнии. Он перечислял преступления, начиная с государственной измены и заканчивая катастрофическим подрывом авторитета Тёмного дела. Его перечисление грехов было длинным и педантичным: «…кража дракона, умышленное разрушение имущества гоблинов, подрыв доверия к магическим финансовым институтам, несанкционированное присвоение плаща лорда Малфоя, который теперь, как я чувствую, навсегда пропах этой дешёвой маггловской отравой под названием «апельсиновая газировка»…» Но что-то шло не так. Его праведный гнев, обычно заставлявший самого смелого Пожирателя дрожать, разбивался о странную стену. Он всматривался в лица своих слуг. В глазах Беллатрисы, всегда пылавших безумным фанатизмом, он увидел не раскаяние и ужас, а тусклую, скучающую тоску. Её взгляд блуждал где-то за спиной Лорда, возможно, следя за тем, как на драконьей чешуе играет свет. Долохов подавлял зевоту. Люциус Малфой, стоя на коленях, больше беспокоился о сохранности дорогих штанов, испачканных драконьей слизью, чем о гневе своего повелителя. И тогда он посмотрел на главных виновников. Гарри Поттер и Барти Крауч-младший стояли чуть поодаль, связанные лишь для вида (Барти, видимо, научил Гарри простому, но изящному развязывающему заклинанию). Они слегка сгорбились, перешёптывались, и их плечи время от времени вздрагивали от сдавленного смеха. Они смотрели не на разъярённого Тёмного Лорда, а на Питера Петтигрю, который, рыдая от страха, тщетно пытался тряпкой оттереть с паркета огромную лужу фиолетовой краски, пролитую кем-то накануне «для настроения». В этот момент в сознании Тома Реддла, скрытого за маской Волдеморта, что-то громко, необратимо щёлкнуло. Как падает последняя костяшка домино в бесконечно долгой и бессмысленной цепи. Всё, к чему он стремился: величие, всеобщий ужас, чистота крови, победа над смертью — к чему это привело? К жизни в затхлом особняке в обществе интеллектуально ограниченных садистов, которые боялись его тени, но не понимали его идей. К вечной, изматывающей войне с мальчишкой, который, как оказалось, был куда интереснее и изобретательнее всех его смертоносных, выверенных планов. Весь этот грандиозный проект под названием «Власть Волдеморта» оказался невероятно, идиотично, душераздирающе абсурдным. «Молчать!» — прошипел он, но в его голосе не было ни прежней леденящей мощи, ни даже убедительной злобы. Там была лишь усталость. Усталость от собственного фарса. Не говоря больше ни слова, он резко повернулся, его чёрные robes взметнулись, и он удалился в свои покои. Дверь захлопнулась не с грохотом, а с тихим, обречённым щелчком. Он не выходил три дня. Когда дверь открылась, на пороге стоял не Лорд Волдеморт. Это был молодой человек лет восемнадцати, невероятно красивый, с идеально уложенными тёмными волосами, высокими скулами и тёмными глазами, в которых теперь светился не демонический огонь, а живой, насмешливый и безумно уставший интеллект. Том Реддл, каким он мог бы быть, если бы не увлёкся геноцидом и самокопированием. Три дня ушли на серию невероятно сложных, рискованных и с точки зрения классической тёмной магии — откровенно глупых — ритуалов по восстановлению телесной формы. Ключевые, самые редкие ингредиенты (рог единорога, вымоченный в лунном свете определённой фазы, пыльца сонной мандрагоры века выдержки) «случайно» оказались под рукой — их «одолжили» из личной коллекции Северуса Снейпа Гарри и Барти, которые, услышав странные звуки из покоев Лорда, решили, что ему просто скучно, и подкинули ему «чего-нибудь интересного для творчества». Том Реддл вышел в бальный зал, поправляя безупречные манжеты на простой, но элегантной чёрной рубашке. Он окинул взглядом потрясённую, замершую в разнообразных позах аудиторию. «Пожиратели Смерти распущены, — заявил он ровным, лишённым пафоса голосом. — Вся эта… театральность со злодейством, ритуалы, скитание по чужим гостиным. Это было чудовищно банально. И, как выяснилось, невероятно скучно.» Тишина повисла густая, как драконья слюна. Её нарушил Люциус Малфой, с трудом поднимая голову с паркета: «Милорд… Том… а что же… делать? С драконом в бальном зале? И… э-э… с тем, что мы запланировали на среду?» Том приподнял бровь. «А что на среду?» Долохов, потеряв всю свою аристократическую холодность, неуверенно пролепетал: «Мы… ну… собирались подменить всё сливочное пиво в «Трёх мётлах» в Хогсмиде на слабительное зелье двойной силы. Это же… классика психологической войны. Деморализация противника через… э-э… контроль над его пищеварительным трактом.» В глазах Тома Реддла, в этих тёмных глазах, что видели самые глубокие тайны магии, мелькнула искра. Не злобы. Не величия. Искра чистого, незамутнённого абсурдного интереса. Слабая, почти угасшая улыбка тронула его губы. «Знаете, — сказал он задумчиво. — В этом есть определённое… очарование бессмысленности.» Так старая организация прекратила своё существование. Новой нужен был новый дух и новое имя. После долгих и бесплодных споров («Хулиганы Тьмы» — слишком просто, «Апостолы Анархии» — слишком пафосно) неожиданно свой талант к неймингу проявила Беллатриса. Освобождённая от необходимости быть безумной фанаткой, она предложила с видом гения, вынашивающего идею: «Беспредельщики». Имя было грубым, дерзким и идеально отражало новую философию: делать то, что хочется, просто потому, что это весело и выводит из равновесия установленный порядок. Все единогласно согласились. Их деятельность приобрела сюрреалистичный, поистине беспредельный размах. Они проникли в Хогвартс под видом скучной комиссии Министерства по проверке пожарной безопасности. Пока «инспекторы» в лице Тома (с идеально подделанными документами) и Барти с важным видом щупали пожарные шланги, Гарри и Долохов «проверяли пожаробезопасность» кабинета директора. В итоге они «одолжили» у Альбуса Дамблдора несколько пучков его знаменитой серебряной бороды (теперь они служат дракону, получившему кличку Смог, мягкой подушкой). Заодно они организовали фениксу Фоуксу свидание с гиппогрифом Клювокрылом из Запретного леса, что вылилось в неожиданно трогательную историю с обменом перьями и мелодичными криками по ночам. Ну и по пути, «для антуража», прихватили из Зала Проклятий пару древних артефактов, чтобы использовать их в качестве пресс-папье и подставки для кружек. Попытки вернуться к «классическому» репертуару проваливались с оглушительным треском. План похищения магглов-строителей для «допроса об инфраструктуре» закончился тем, что магглы (оказавшиеся инженерами-электриками, работавшими неподалёку) с энтузиазмом принялись чинить давно сломанную проводку в особняке Малфоев, а затем всех угостили странным горьким напитком «кофе» и рассказали несколько совершенно непонятных, но почему-то смешных анекдотов про «блондинок» и «тещу». Пожиратели, простите, Беспредельщики, слушали, раскрыв рты. Их амбициозный проект по развязыванию Второй магической войны сорвался в день объявления ультиматума Министерству. Не из-за вмешательства Ордена Феникса, а потому что все «Беспредельщики» увлеклись новой настольной игрой, которую Барти стащил из магазина магглов. Игра называлась «Монополия». Споры о том, кто будет банкиром, кто купит «Электрическую компанию» и не жульничал ли Том, подкупая игральные кости, были настолько жаркими, что о войне все благополучно забыли. Ультиматум сгорел в камине, использованный для розжига, когда в зале стало прохладно. Единственное, в чём новая группа преуспела безоговорочно — это в искусстве хамства и эпатажа. Их публичное выступление на заседании Визенгамота, где они, пользуясь старыми связями Люциуса, прошли как «эксперты по магической этике», стало легендой. Они назвали присяжных «сборищем занудных староверов, чьи мозги проросли плесенью ещё при Урике Чудотворном». А прямой эфир на «Волшебном вещании», где Том Реддл, сидя в кресле с ногами на столе, методично и с убийственной вежливостью назвал министра Корнелиуса Фаджа «старым, бестолковым долбоёбом, чьи умственные способности уступают даже среднему улитку-огнедышу», взорвал магическое общество. На них, конечно, завели дела. Десятки дел. Но каждый раз следователи из Отдела магического правопорядка натыкались на непреодолимые преграды. Материальные доказательства (например, запись эфира) начинали проигрываться задом наперёд с комментариями на гоблинском языке. Свидетели, дававшие показания, вдруг начинали взахлёб рассказывать о нашествии летающих розовых свиней, которых они лично видели над Министерством. А все обвиняемые в момент совершения очередного «преступления» имели железное, подтверждённое десятками случайных свидетелей алиби: они все вместе, от бывшего Тёмного Лорда до бывшего Мальчика-Который-Выжил, с серьезными лицами кормили дракона Смога украденными капкейками с вишнёвой начинкой из кондитерской «Сладкое царство» в Косом переулке. Министерство магии погрузилось в хаос, более глубокий и деморализующий, чем от любой прямой атаки. Они не знали, как бороться с врагом, чьей главной целью было не завоевание мира, а тотальное, весёлое, абсурдное разрушение всякой серьёзности. А Гарри Поттер, стоя на балконе особняка Малфоев и наблюдая, как Том и Барти спорят о лучшем способе привязать воздушного змея к рогу дракона, наконец-то, глубоко и с удовольствием вдохнул полной грудью. В его жизни не осталось места для зевоты. Жизнь обрела вкус. Сложный, странный, опасный, но невероятно яркий вкус. Вкус абсолютной свободы и чистейшего, концентрированного, неразбавленного абсурда.