Поттер и Искусство Беспредела, или как он перестал бояться Тёмного Лорда

Шестой курс в Хогвартсе стал для Гарри Поттера медленным удушьем от предсказуемости. Каждый день был калькой предыдущего: уроки, за которыми он следил вполуха, домашние задания, выполняемые по инерции, встречи с Дамблдором, полные тягостных вздохов и многозначительных взглядов. Даже постоянная, давящая опека членов Ордена Феникса, дежуривших за ним по очереди, вызывала не благодарность, а лишь раздражение. Мир стал безопасным, серым и невыносимо скучным. Он ловил себя на мысли, что почти с нежностью вспоминает прошлые годы — там была смертельная опасность, но не было этой душащей, всепоглощающей рутины. Он тосковал по адреналину, по остроте момента, по чувству, что его жизнь имеет значение здесь и сейчас, а не в каком-то туманном будущем. Ирония судьбы оказалась идеальной. Напали на него во время одинокой, мрачной прогулки у кромки Запретного леса, где он надеялся найти хоть каплю уединения. Их было трое, Пожирателей Смерти, вынырнувших из теней беззвучно и эффективно. И вместо ужаса, вместо леденящего страха, Гарри едва сдержал короткий, истерический смешок. Наконец-то. Наконец-то что-то происходило. Несколько мгновений спустя, связанный, ослеплённый тряпкой и чувствуя знакомый крючок за пупок при телепортации, он думал лишь об одном: каким бы ни был конец, это будет интересно. Его доставили не в лагерь под открытым небом и не в знакомый дом Малфоев. Это был мрачный, пропахший сыростью и забвением особняк, вероятно, один из многочисленных родовых замков, отобранных Тёмным Лордом. Ожидая немедленных пыток, криков и злобного ликования Беллатрисы, Гарри вместо этого услышал за своей спиной спокойный, отчётливый голос, полный саркастической скуки. «И это он? Великий Гарри Поттер, бич моего господина? Выглядит как заурядный, измученный учебой школьник, которому наконец-то не задали домашнее задание на выходные. Как… разочаровывающе.» Повязку с глаз сорвали. Перед ним стоял невысокий мужчина с живыми, невероятно блестящими глазами и нервным подёргиванием губ. Барти Крауч-младший. Его личный страж и тюремщик, как вскоре выяснилось, назначенный самим Волдемортом. Их знакомство было холодным. Гарри готовился ненавидеть очередного фанатика. Барти, судя по всему, ожидал увидеть дерзкого, пламенного героя. Вместо этого он увидел уставшего, циничного подростка, смотревшего на плен с видом человека, попавшего на скучнейшую экскурсию. А Гарри разглядел в блестящих глазах Крауча не слепую ярость, а нечто иное — острый, живой ум, изнывающий от вынужденного бездействия, и усталость, родственную его собственной. Тёмный Лорд, уверенный в непоколебимой преданности Барти и в его умении выбивать информацию, совершил роковую ошибку. Он запер в одном помещении двух идеальных психопатов, уставших от своих клеток. Барти, десятилетиями прозябавший под Империусом у отца-садиста, а затем запертый в четырёх стенах под присмотром сумасшедшей эльфки, отчаянно жаждал действия, любого действия, что вырвало бы его из тюрьмы рутины и рабского служения. Гарри, запертый в золотой клетке славы «Мальчика-Который-Выжил», задыхавшийся от ожиданий всего мира и собственной предопределённой судьбы, жаждал того же — чистого, неконтролируемого хаоса, где он мог бы быть просто собой. И они нашли друг в друге родственные души. Сначала — в тихих, язвительных беседах между попытками «допроса», которые быстро сошли на нет. Потом — в совместных жалобах на идиотизм остальных Пожирателей и скуку особняка. Наконец, родилась идея. «Надоело, — просто констатировал Гарри однажды, глядя, как по стене ползёт паук. — Здесь даже пытать интересно никто не умеет.» Барти, чистя ноготь кончиком своей палочки, зевнул. «Согласен. Обстановка угнетает. Может, внесём немного… оживления?» Они начали с малого. Под покровом ночи, пока Волдеморт был в отъезде по своим тёмным делам, они подменили всё мыло в особняке на вонючие куски, пахнущие болотной тиной и гнилыми водорослями. Эффект превзошёл ожидания. Долохов, знавший толк в роскоши, рычал, оттирая руки песком во дворе. Беллатриса визжала, что её кожа «осквернена». Даже Петигрю, вечно дрожащий, со слезами на глазах пытался вывести стойкий аромат с своей жирной шкуры. Их не поймали. Азарт разгорелся. Скука, как оказалось, была бичом не только для узника и его стража. Она разъедала и остальных Пожирателей, вынужденных отсиживаться в мрачной крепости. Маленькие диверсии Гарри и Барти стали для них странным развлечением, втянув всех в тихую, необъявленную войну. Портреты мрачных предков на стенах по утрам начинали выкрикивать похабные частушки или давать бесплатные советы по уходу за волосами. Скелеты в одной из кладовых, которые должны были наводить ужас, ровно в полночь принимались отбивать чечётку, звонко стуча костяшками по каменному полу. Зельеварение Снейпа, наведывавшегося с докладами, превратилось в русскую рулетку: однажды его чёрный котёл забулькал жидкостью ядовито-розового цвета, которая на поверку оказалась невероятно вкусной клубничной карамелью. Выражение лица профессора, когда он, нахмурившись, попробовал её на предмет ядов, было шедевром. Особняк, бывший цитаделью страха, превращался в абсурдный театр, где все, кроме, возможно, самого Волдеморта, были и актёрами, и зрителями. А Барти и Гарри — режиссёрами-постановщиками. Но их главный шедевр родился за игрой в шахматы на доске, которую Барти вырезал из куска дерева. «Мат в три хода, — констатировал Гарри, двигая ферзя. — Скучно. Даже здесь всё предсказуемо.» Барти, откинувшись на спинку стула, смотрел в зарешечённое окно. «Согласен. Нужен гамбит. Что-то эпическое. Что-то… огнедышащее.» Он повернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый, дикий, неотёсанный блеск, который когда-то сводил с ума его отца. «Хочешь украсть дракона? Из Гринготтса.» Идея висела в воздухе — безумная, самоубийственная, блестящая. Они обсудили её за пять минут, как будто планировали поход в Хогсмид. И «случайно» обмолвились об этом при Алексе Долохове, который как раз зашёл ворчать на очередную подмену его одеколона дешёвым одеколоном «Свежесть моря». Долохов замер. Его аристократичное, холодное лицо исказила судорога дикого, почти детского восторга. «Без меня, — прошипел он, указывая на них изящной палочкой, — никуда. Иначе доложу Лорду.» Так родился альянс. План был дерзок до гениальности. Барти, с его феноменальной памятью и знанием министерских процедур, идеально подделал печати и документы инспекции Банка магических финансов. Он стал высокомерным чиновником Персивалем Дербиширом. Гарри и Долохов — его молчаливыми, угрюмыми помощниками в мрачных мантиях. Они прошли в самые глубины Гринготтса без единого вопроса. Гоблины, хоть и насторожились, были скованы бюрократией. У самой глубокой кладовой, где дремал на груде золота старый, покрытый шрамами венгерский хвосторог, они «проверяли соответствие условий содержания магических существ нормам безопасности». Пока Барти и Долохов с ледяным спокойствием «конфисковывали» у возмущённых гоблинов несколько древних артефактов для «проверки подлинности», Гарри приблизился к дракону. Его умение говорить на парселтанге, обычно вызывавшем отвращение, обернулось неожиданной стороной. Шёпот, полный шипящих и свистящих звуков, был лишён злобы. Он говорил дракону о свободе, о холодном ветре высоко в небе, о бескрайних просторах, а не о тёмной, каменной яме. Уставшие, полуослепшие глаза чудовища медпенно открылись. В них мелькнуло недоверие, потом смутное воспоминание, потом — решимость. Когда стража, наконец, заподозрила неладное и бросилась в кладовую, было уже поздно. Каменный свод рухнул под мощным ударом хвоста. Троица, смеясь как сумасшедшие, вцепилась в чешуйчатую спину чудовища, которое, вырвавшись на свободу, одним огненным залпом проложило путь наверх, сквозь мраморные залы и сокровищницы. Они мчались на спине огнедышащего зверя над Северным морем, а ветер вырывал из груди крики, в которых было всё — и торжество, и безумие, и чистая, ничем не ограниченная радость. Позади оставался шлейф паники, разрушения и все газеты мира, которые наутро вышли с кричащими заголовками о «Самом наглом ограблении века». Вернуться в особняк было глупо. Но именно там их ждала кульминация. Они вернулись, потому что это было логическим завершением шутки. Волдеморт ждал их в тронном зале. Его ярость была холодной, тихой и оттого в тысячу раз страшнее обычного крика. Он лишился не дракона и не золота — он лишился лица. Весть о том, что его личный пленник и двое его самых (как он думал) преданных слуг устроили цирк в самом охраняемом банке мира, сделала его посмешищем в глазах всего преступного сообщества. Молнии ярости сыпались с кончика его палочки, раскалывая камни у их ног. Пожиратели Смерти стояли по стойке «смирно», бледные от страха. Беллатриса рыдала, умоляя о прощении за то, что не уследила. Снейп смотрел в пол, его лицо было каменной маской. И Гарри, стоя перед искажённым маской бешенства лицом величайшего тёмного волшебника века, глядя на эту картину всеобщего ужаса и унижения, вдруг понял. Он чувствовал спину Барти рядом, слышал его тихий, довольный смешок. Видел, как Долохов, стоя на коленях, украдкой поднимает на него взгляд, и в нём читается не страх, а восхищение безумной авантюрой. В этот момент Гарри Поттер осознал, что не чувствовал себя таким живым — таким настоящим, свободным и безумно счастливым — со времён своей первой полётки на мётле. Судьба, пророчества, войны, долг — всё это растворилось в ледяном ветре над морем и в электрическом воздухе зала, заряженном яростью. Скука была окончательно, бесповоротно и с оглушительным треском побеждена. Ценой, возможно, будущего, но с каким наслаждением!