Запретная связь

Утро понедельника встретило Эмму пронзительным звонком будильника и осознанием того, что её жизнь окончательно раскололась на две части. В одной — лекции по фармакологии, белые халаты и обсуждение клинических случаев. В другой — запах антисептика, тихие стоны в темноте гостиной и самая опасная девушка города, спящая на её старом диване. Она вышла из спальни, кутаясь в теплый кардиган. Дженна уже не спала. Она сидела на диване, полностью одетая в свою одежду, и сосредоточенно смотрела в экран разбитого телефона. В утреннем свете её лицо казалось высеченным из камня, а челюсти были плотно сжаты. — Тебе нельзя много сидеть, — тихо сказала Майерс, направляясь к чайнику. — Нагрузка на мышцы пресса сейчас лишняя. Ортега даже не подняла головы, но большой палец замер на экране. — Мне нужно выйти на связь. Мои люди начинают нервничать. — Твои люди могут подождать, а сепсис — нет, — отрезала блондинка. Она достала из холодильника яйца и масло. — Завтрак через пять минут. Потом перевязка. — Ты всегда такая командная? — Дженна наконец подняла взгляд. В нем не было злости, скорее ленивое любопытство. — Только с пациентами, которые ведут себя как суицидники, — бросила она через плечо. Университет казался Эмме декорацией к чужому фильму. В лекционной аудитории было шумно. Её лучшая подруга, Наоми, вовсю обсуждала предстоящую вечеринку. — Эм, ты вообще меня слышишь? — Наоми помахала ладонью перед лицом блондинки. — Ты бледная как поганка. Опять всю ночь зубрила препараты? — Вроде того, — Майерс попыталась улыбнуться. — Тяжелая неделя. — Слушай, ты слышала новости? — Огава понизила голос, придвигаясь ближе. — Говорят, на выходных была жуткая разборка. Кого-то из «Волков» серьезно зацепили. Вроде даже их главаря. Полиция на ушах, ищут её по всем больницам, но она как сквозь землю провалилась. Эмма почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ручка в её пальцах дрогнула, оставив длинный след на полях тетради. — И что говорят? Жива? — Кто знает. Эти отморозки живучие. Но если она сдохнет, в городе начнется война за передел районов. Так что лучше бы ей просто исчезнуть. Эмма кивнула, глядя в окно. «Она не исчезла. Она пьет чай у меня на кухне», — пронеслось в голове. Ей стало почти физически душно от этой тайны. По пути домой Эмма зашла в аптеку. Ей нужны были более сильные антибиотики и растворы для промывания. Она тратила свои последние сбережения, отложенные на новую зимнюю куртку, но сейчас это казалось несущественным. Когда она вошла в квартиру, её встретила тишина. Майерс испугалась, что Дженна ушла, но, заглянув в гостиную, увидела её у окна. Ортега стояла, прислонившись лбом к стеклу, и наблюдала за улицей. Её плечи были напряжены. — Ты зачем встала? — Эмма бросила пакеты на стол и быстро подошла к девушки, которая игнорировала её. — Дженна! — Тише, — она резко обернулась, её рука инстинктивно дернулась к поясу, будто она искала там нож. — Не ори. Майерс замерла. В этот момент Дженна выглядела по-настоящему опасной. Не раненой девушкой, а хищницей, загнанной в угол. — Прости. Я просто испугалась за тебя. Тебе нельзя стоять так долго. Ортега медленно расслабилась. Её взгляд смягчился, но лишь на мгновение. — За окном крутился черный седан. Уже трижды проехал. — Может, просто кто-то ищет место для парковки? — предположила голубоглазая, хотя её сердце забилось чаще. — В этом районе не паркуются просто так, — мрачно ответила она.  — Помоги мне дойти до дивана. Спина горит. Эмма подставила ей плечо. В этот раз Ортега опиралась на неё сильнее. Блондинка чувствовала, как тело девушки бьет мелкая дрожь — признак лихорадки. Когда она легла, Эмма сразу приложила ладонь к её лбу. — Ты вся горишь. Нужно перевязывать. Сейчас. Она быстро принесла всё необходимое. Сняв повязку, Майерс закусила губу. Рана воспалилась. Края были красными и припухшими. — Дженна, мне нужно будет очистить рану. Будет больно. Очень больно. Лидокаина у меня нет, только общая анестезия в таблетках, но она не подействует мгновенно. — Делай, — брюнетка зажмурилась и вцепилась пальцами в край дивана. — Я терпела и не такое. Эмма начала процедуру. Она старалась быть максимально нежной, но знала, что каждое её движение — это пытка. Ортега не кричала. Она только глухо рычала сквозь зубы, а на её лбу выступил крупный пот. Её костяшки пальцев побелели. — Почти всё, — шептала блондинка, чувствуя, как у самой катятся слезы от переживаний. — Еще немного, Дженна. Пожалуйста, дыши. Дыши со мной. Она закончила, наложив чистую повязку с мазью. Её руки дрожали. Дженна лежала неподвижно, её грудь тяжело вздымалась. Когда она открыла глаза, в них была не пустота, а какая-то жгучая, первобытная благодарность, смешанная с яростью на собственную слабость. — Почему ты плачешь? — голос брюнетки был едва слышным шепотом. Эмма быстро смахнула слезы тыльной стороной ладони. — Не люблю, когда людям больно. Глупая черта для врача. — Нет, — Ортега вдруг протянула руку и поймала её за запястье. Её ладонь была горячей. — Это… это делает тебя другой. Те, кто меня окружают, любят чужую боль. А ты… ты как будто забираешь её себе. Майерс замерла, глядя в её глаза. Расстояние между ними сократилось. Она видела каждую ресничку, каждую веснушку, каждую маленькую трещинку на губах девушки. Воздух в комнате будто стал плотнее. — Тебе нужно поспать, — наконец сказала она, осторожно высвобождая руку. — Лекарства подействуют, станет легче. Поздно вечером, когда Дженна уснула, Эмма сидела на кухне и пыталась учить конспекты. Но строчки расплывались. Она думала о том черном седане. Если Ортегу найдут здесь… что будет с ней? Что будет с этой девушкой? Дверь в гостиную скрипнула. Дженна медленно вошла на кухню, держась за стену. Она была в белой футболке и в шортах, которые Эмма ей нашла. На её теле, помимо новой повязки, Эмма увидела множество старых шрамов на ногах и руках. Один на предплечье, похожий на след от пули. Другой—длинный на ноге.  — Не спится? — спросила Ортега, присаживаясь на стул напротив неё. — Готовлюсь к зачету. Тебе принести воды? — Я сама.  Брюнетка налила воды, выпила её залпом и долго смотрела на Эмму. — Расскажи мне что-нибудь, — вдруг попросила она. — Не про медицину. Про что угодно. Что ты любишь? Голубоглазая удивилась. Это был первый раз, когда она проявила интерес к ней как к личности, не считая того вопроса про семью.  — Люблю дождь. Когда можно сидеть дома с книгой. Люблю море, хотя была там всего один раз в детстве. А ты? Дженна усмехнулась — горько и коротко. — Я люблю тишину. Но в моей жизни её почти нет. Только шум в голове или шум улиц. Раньше… до того, как всё это началось, я хотела быть архитектором. Строить дома, а не разрушать судьбы. Эмма затаила дыхание. Это было откровение. — Что случилось? — Мой отец задолжал не тем людям. Они пришли за ним. Я пыталась защитить мать. В итоге… я сделала то, что сделала. Дороги назад не было. Группировка стала единственным способом выжить и защитить своих. — И ты стала их вожаком. — Волки не выбирают вожака по доброте душевной, Эмма. Только по силе.  Брюнетка замолчала, глядя на свои руки. — Знаешь, — она снова подняла взгляд на Майерс. — Ты первая за три года, кто смотрит на меня не со страхом и не с жаждой наживы. — Я просто вижу Дженну. Не «Волка». Просто Дженну. Ортега долго смотрела на неё, и в этом взгляде Эмма почувствовала что-то, от чего внутри всё перевернулось. Это была не просто благодарность. Это было начало чего-то, чего оба они боялись. — Иди спать, Эмма, — тихо сказала брюнетка. — Тебе завтра рано вставать. Она кивнула и пошла к себе. Но, уже лежа в кровати, она всё еще чувствовала тепло взгляда Дженны. Она понимала, что Ортега начинает оттаивать. И это было одновременно самым прекрасным и самым опасным событием в её жизни. Вторник выдался на редкость холодным. Утренний туман окутал город плотным молочным саваном, скрывая очертания домов. Эмма вернулась из университета пораньше — отменили последнюю лекцию. В её сумке лежали свежие бинты и упаковка куриного филе; она твердо решила сварить Дженне нормальный бульон. Ортега шла на поправку, хотя лихорадка всё еще возвращалась по вечерам. Она стала больше двигаться по квартире, и Эмма ловила себя на том, что её взгляд постоянно следует за брюнеткой. Было что-то пугающе притягательное в том, как она, даже раненая, сохраняла грацию хищницы. Она только успела поставить кастрюлю на плиту, как в дверь раздался резкий, настойчивый звонок. Майерс замерла. Дженна, сидевшая за кухонным столом, мгновенно напряглась. Её рука привычно сжалась в кулак, а взгляд стал ледяным. — Ты кого-то ждешь? — тихо, почти одними губами спросила она. — Нет, — Эмма почувствовала, как сердце пустилось вскачь. — Может, соседи? Звонок повторился, а за ним последовал знакомый голос: — Эмма, открывай! Я знаю, что ты дома, я видела твой свет в окне! У меня новости про зачет, и я купила те пирожные, которые ты любишь! — Наоми, — выдохнула Майерс. — Моя лучшая подруга. У неё есть дубликат ключей, она может просто зайти. Дженна выругалась под нос. — Спрячься в спальне! — прошептала блондинка, подталкивая девушку к выходу из кухни. — Поздно, — процедила она. — Замок щелкает. Дверь прихожей распахнулась. Огава, шумная, пахнущая духами и морозным воздухом, ввалилась в квартиру, не переставая болтать. — Эмма, ты не поверишь, что этот старый хрыч на кафедре выкинул… Она зашла на кухню, на ходу расстегивая пальто, и замерла. Пирожные в красивой коробке опасно скрипнули в её руках. На маленькой кухне Эммы, за столом, сидела девушка. Черная футболка, бледное лицо с резкими чертами и взгляд, от которого хотелось немедленно вызвать экзорциста. Но главное — татуировка волка на запястье, которую невозможно было не узнать. — Наоми, я всё объясню… — начала Эмма, делая шаг вперед. — Ты… — Подруга побледнела, её голос дрогнул. — Это же она. Та самая. Дженна Ортега. Наоми медленно перевела взгляд с Дженны на Эмму. В её глазах читался первобытный ужас. — Эмма, ты с ума сошла? Ты понимаешь, КТО у тебя в доме? Её ищет вся полиция города! Её ищут конкуренты! Ортега продолжала сидеть неподвижно. Она не пыталась оправдываться или прятаться. Она просто смотрела на Наоми с тем самым высокомерным безразличием, которое было её естественной защитой. — Она ранена, Наоми. Я не могла оставить её на улице, — Эмма попыталась взять подругу за руку, но та отпрянула. — Она не человек, Эмма! Она — зверь! — Огава почти кричала, её голос срывался на истерику. — Ты слышала, что они делают? Они жгут машины, они калечат людей! Она убийца! — Закрой рот, — внезапно подала голос Дженна. Её тон был негромким, но в нем прозвучала такая угроза, что Наоми осеклась и вжалась в дверной косяк. — Если хочешь звонить ментам — звони. Но не смей орать в этом доме. — Наоми, пожалуйста, пойдем в комнату, — Эмма буквально силой утащила подругу в спальню и плотно закрыла дверь. Её подругу трясло. Она села на кровать, обхватив себя руками. — Эмма, ты понимаешь, что подставляешь себя? Тебя отчислят! Тебя посадят за укрывательство! Зачем? Ради чего? — Ради того, что я медик! — Майерс опустилась перед ней на колени. — Я давала клятву. Она истекала кровью у моей двери. Что я должна была сделать? Добить её? — Ты должна была вызвать скорую и полицию! — И её бы убили либо в СИЗО, либо по дороге! Ты же знаешь, как это работает. Наоми, я прошу тебя… как подругу. Пожалуйста, не выдавай её. Ей нужно еще несколько дней, чтобы встать на ноги, и она уйдет. Огава долго молчала, её дыхание постепенно выравнивалось, но взгляд оставался жестким. — Я не сдам тебя, Эм. Только тебя. Потому что ты моя единственная подруга, и я не хочу, чтобы ты сгнила в тюрьме из-за этой убийцы. Она встала, поправила волосы и с глубочайшим презрением посмотрела на дверь, за которой скрывалась Дженна. — Но знай: я её ненавижу. Каждой клеткой. И если она причинит тебе хоть малейший вред… я сама её придушу, раненую или нет. Наоми вышла из спальни. Ортега всё так же сидела на кухне. Она прошла мимо неё, даже не удостоив взглядом, будто брюнетка была кучей мусора на обочине. — Эмма, я ухожу. Ключи оставлю на тумбочке. Завтра в универе поговорим. И… будь осторожна. Звери не знают благодарности. Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Эмма вернулась на кухню. Она чувствовала себя опустошенной. Дженна смотрела в окно, её профиль казался еще более резким в сумерках. — Она права, — сказала она, не оборачиваясь. — В чем? — Майерс подошла к плите, чтобы выключить бульон. — В том, что я зверь. И в том, что ты совершаешь самую большую ошибку в жизни. Голубоглазая подошла к ней и, поддавшись внезапному порыву, положила руку на её плечо. Оно было твердым как камень. — Я сама решу, что является ошибкой. А теперь садись есть. Тебе нужны силы. Дженна медленно повернула голову. Её глаза оказались совсем близко. Впервые за всё время Эмма увидела в них не холод, а что-то похожее на глубокое, тщательно скрываемое страдание. Ортега смотрела на неё так, будто пыталась понять — откуда в этой хрупкой девушке столько упрямой верности тому, кто этого не заслуживает. — Почему ты это делаешь? — спросила Дженна тише, чем обычно. — Ты же слышала её. Весь город думает так же. Почему ты не боишься меня так, как она? — Потому что я видела твою кровь на своих руках, Дженна. И видела, как тебе было больно. А когда человеку больно — он просто человек.  Кареглазая долго не отводила взгляда. В этот момент между ними снова проскочила та странная искра, которая пугала Эмму больше, чем любые бандитские разборки. Она чувствовала, как присутствие брюнетки заполняет всё пространство вокруг, как её запах — горький, с нотками лекарств — становится для неё привычным. — Она не расскажет, — добавила Эмма. — Она верная. — Верность — дорогая вещь, — Дженна наконец отвела взгляд. — Обычно она заканчивается там, где начинается страх за собственную шкуру. Твоей подруге повезло, что у неё есть ты. Весь вечер они провели в молчании. Но это было другое молчание — не враждебное, а наполненное осознанием общего секрета. Майерс занималась делами, а Дженна наблюдала за ней.  Позже, когда пришло время перевязки, брюнетка сама подошла к ней. Она сняла футболку, открывая мощный торс, и Эмма снова заметила, как её тело покрывается мурашками, когда пальцы блондинки касаются её кожи. Она работала молча, сосредоточенно, но её сердце колотилось где-то в горле. — Почти зажило, — прошептала она, накладывая последний слой бинта. — Значит, скоро я уйду, — сказала Ортега, глядя ей прямо в глаза. Эмма ничего не ответила. Она должна была радоваться, что опасность скоро покинет её дом. Но почему-то мысль о том, что эта квартира снова станет пустой и тихой, заставила её сердце сжаться от необъяснимой тоски. Она закончила и уже хотела встать, но Дженна перехватила её руку. Её пальцы мягко, но уверенно обхватили её запястье. — Эмма… Майерс замерла, глядя на девушку ниже её самой. — Спасибо, — это слово далось ей с трудом, будто она произносила его впервые за много лет. Дженна не отпускала её руку. В полумраке гостиной её глаза казались бездонными. Ортега медленно наклонилась, её дыхание коснулось её губ. Эмма не шевелилась, она была словно загипнотизирована. Но в последний момент брюнетка остановилась, отпустила её руку и отвернулась. — Иди спать. Уже поздно. Майерс ушла к себе, чувствуя, как горят щеки. Она знала, что переступила черту. Она больше не была просто медсестрой. А Дженна больше не была просто пациентом. И это было начало долгого, мучительного и прекрасного пути, с которого уже не было возврата.