When It All Burns Down

      В воскресенье утром, когда Иван проснулся, дома уже никого не было. Он услышал, как открылась входная дверь, и Объект спросил у своей подопечной, всё ли у неё готово к школе в понедельник. И дверь захлопнулась.       Обычно Иван просыпался раньше них обоих, поэтому было странно, что они не только уже встали, но и ушли. Наверное, это было сделано намеренно.       Он задержался на диване после того, как аккуратно сложил одеяла, и стал ждать… Но Объект так и не вернулся. В конце концов, Иван вышел наружу, облокотился на балконные перила и прищурился, вглядываясь в то место, где Объект всегда оставлял свой мотоцикл. Пусто.       Он ещё немного постоял, глядя в одну точку, а потом вернулся внутрь, поднял с журнального столика ошейник и направился в ванную.       Страж медленно застегнул его вокруг шеи, услышал щелчок замка, но ничего не произошло.       Его мысли вернулись к прошлой ночи: к внезапной вспышке красного света на стекле, к тому, как он окрасил лицо Тилла. Алый оттенок подчеркнул стиснутую челюсть, блестящие глаза и румянец на щеках на фоне темноты. А затем, так же внезапно, словно сам свет смутился, точка дрогнула и погасла.       Иван не знал, почему это случилось. Может, это был тот самый огонь, что поглотил его целиком — от кончиков пальцев на ногах до макушки, — всплеск чего-то ещё неизвестного. Или тяжесть в животе, которая разлилась по телу в тот самый момент, когда он оттолкнул Объект. Он не мог объяснить это чувство и не мог вызвать его снова. Оно не было приятным, но это оно было. А он давно уже ничего не чувствовал. Странно, но он знал, что такое тепло пронизывало его кости бесчисленное количество раз — в той жизни, что больше не принадлежала ему. А прошлой ночью он оказался в нём полностью. Возможно, именно поэтому он до сих пор здесь, а не в нескольких кварталах отсюда с докладом в Ассоциацию дисциплинарного надзора за питомцами. Он этого не понимал.       Иван задумался, как Объекту удалось сделать свой ошейник зелёным. Что вообще означал зелёный цвет?.. Ровный пульс. Спокойное сердцебиение…       Удовлетворённость.       Как можно стать удовлетворённым? Что делало Объект счастливым? Была ли это подопечная? Но в тот момент её не было рядом. Или… может, это был сам Иван?       Он пристально смотрел на своё отражение в зеркале, проводя пальцем по губам, носу, линии подбородка. Ждал.       Если бы на Объекте был ошейник в тот момент, когда Иван сказал, что собирается сдать его дом, стал бы он красным?       Резко расстегнув белый обруч, он рванул дверцу шкафчика под раковиной и швырнул туда ошейник. Пластик глухо стукнулся о дерево. Иван захлопнул дверцу. После того как почистил зубы, он выключил свет и вышел из ванной.       Стражам не нужны чувства, поэтому сейчас ошейник и не реагировал. Он не понимал, зачем вообще об этом думает. И если бы кто-нибудь узнал, что ошейник хоть на миг отреагировал на него, его бы уже давно уничтожили.       Страж опустился обратно на диван и уставился на пустую гостиную. Раньше, когда у него не было заданий или обязательств, его просто отключали — переводили в режим покоя, пока сегейны не активировали его новыми приказами. Но здесь не было режима покоя. Он бодрствовал, потому что его тело больше не уставало, а значит, ему самому нужно было заполнять эти часы.       Его взгляд упал на пульт. Он неловко потыкал по кнопкам, переключая канал за каналом. Иногда задерживался на какой-то передаче или фильме на полчаса, но как только начиналась реклама, тут же переключал. Цикл повторялся почти гипнотически.       Ему никогда не разрешали смотреть телевизор ни в капсуле, ни даже раньше — в какой-то далёкой реальности Унша ворчал, что вся эта «галиматья» расплавит ему мозги, хотя жена разрешала Ивану смотреть по несколько минут в день. Единственными одобренными для стражей материалами были учебные ролики сегейнов, государственные новости и старые чёрно-белые фильмы, из которых вырезали всё, что хоть отдалённо напоминало содержание. Но здесь каналы ломились от разнообразия — цвета, звуки, истории. На днях подопечная смотрела фильм про супергероя. Иван делал вид, что сосредоточен на Объекте, листающем телефон, но на самом деле невольно втянулся в сюжет и персонажей. По крайней мере, это помогало скоротать время. И к тому моменту, как солнце начало садиться, Объект и подопечная так и не вернулись домой.       Через несколько часов, проведённых в оцепенении перед экраном, Иван оторвал взгляд от телевизора и побрёл на кухню. Только тогда он осознал, что весь день ничего не ел, но рядом не было никого, кто подал бы ему еду в положенное время. Открыв холодильник, он увидел подарок подопечной — торт. Прошлой ночью, перед сном, он поставил его на стол, а потом его куда-то убрали. Он так и остался нетронутым с кривой глазурной надписью. Иван взял торт и вилку и отнёс их на кухонный островок.       Он долго смотрел на него, повторяя про себя «добро пожаловать домой», а потом воткнул вилку и отломил огромный кусок. Он был сладким — пугающе сладким. Страж съел ещё один кусок, и ещё один, пока маленький десерт не исчез полностью. Было действительно вкусно. Торт слегка подгорел, но, вероятно, это последствия… ситуации с духовкой.       Но голод не прошёл. Живот урчал, требуя большего. Он заглянул в холодильник, разглядывая содержимое и не понимая, что с этим делать: сырые овощи, сырое мясо, какая-то дрожащая ферментированная соевая паста, от которой исходил отвратительный запах. Он медленно попытался вспомнить, как Объект собирал бутерброды накануне, и собрал то, что, по его мнению, было нужно. Получившийся сэндвич истекал со всех сторон соусом, пропитывая хлеб, пока тот не обмяк у него в руках. В лучшем случае он был съедобен — настолько, чтобы утолить голод. А в конце концов, этого и было достаточно. Хотя ему всё равно хотелось еды Объекта: она была не только вкусной, но и питательной, сытной. Он не понимал, почему подопечная никогда не доедала свою порцию.       Помыв и вытерев посуду, Иван взглянул на часы — было уже за девять. Он вернулся к телевизору и продолжил смотреть канал. Наступила полночь, а он всё ещё оставался совершенно один.       В понедельник он проснулся от детского смеха, доносившегося из телевизора. В какой-то момент ночью Иван свернулся в комок, одеяла так и остались лежать сложенной стопкой в стороне. Он понял, что уснул, всё ещё дожидаясь возвращения Объекта и подопечной. Квартира была тихой, как и вчера, и хотя Ивану не впервой проводить сутки в тишине, он уже успел привыкнуть к тому, что Объект постоянно издаёт какие-то звуки.       Он поднялся с дивана и пошёл по коридору — к спальням.       Ему не разрешалось заходить в спальные комнаты. А раз разрешения не было, то и причины туда идти тоже. Тем не менее, шаги сами несли его мимо комнаты подопечной. На двери висел кусок белого картона с её именем, выведенным фломастером. Он уже выучил её почерк наизусть. Иван замедлился, а потом дошёл до двери Объекта.       Он замялся, затем поднял кулак и постучал. Ответа не последовало. Он постучал снова, а потом медленно обхватил дверную ручку и толкнул дверь.       Солнечный свет просачивался сквозь занавески. Кровать Объекта была аккуратно застелена, хотя всё остальное вокруг говорило о хаосе. На столе в беспорядке лежали бумаги — некоторые были смяты в комки и валялись около мусорной корзины. Видимо, кто-то промахнулся. На стуле висела одежда, будто её бросили после примерки. На тумбочке, словно забытые украшения, были разбросаны игрушки подопечной. Кривая вереница деревянных уточек охраняла край кровати, будто игру внезапно прервали и так и не продолжили. Куда бы Иван ни смотрел, комната хранила следы… семьи.       Он ещё немного осмотрелся, осторожно ступая босыми ногами по пушистому ковру. Когда он уже завернул к столу и заметил папье-маше в форме того самого цветка, он на что-то наступил. Под его весом раздался шорох, и предмет смялся.       Иван присел и поднял это. Салфетка — мятая, сухая на ощупь. По ней были разбросаны хаотичные красные пятна — тёмные, неровные. Чем больше он её разворачивал, тем шире расползались пятна, пропитывая волокна. Салфетка раскрылась полностью.       Кровь.       Первой мыслью Ивана было выбросить её — он зашёл слишком далеко, нарушил их договор. Ему и вовсе не следовало быть здесь. Но он понимал: если он это сделает, станет ясно, что он заходил в комнату. Поэтому он снова смял салфетку и сунул её в карман, быстро направившись к двери. Не в силах побороть желание, он бросил взгляд влево — у изголовья кровати лежали ещё четыре смятых клочка, и в их складках тоже виднелись пятна крови. У стража сжался желудок, будто его затягивало в бездонную пустоту. Он закрыл за собой дверь.

***

      Иван покинул квартиру.       Не сразу — он задержался ещё на несколько часов, бесцельно перемещаясь от дивана к окну и меряя шагами коридор. Дневной свет тонкой полосой растянулся по полу, а мотоцикл Объекта так и не появился. Казалось, вчерашний день повторялся: та же тишина, то же ожидание. В конце концов, Иван переоделся и спустился на лифте.       Двери разъехались, выпуская его на территорию базы, и он вышел на улицу, где шум других людей лишь усилил гнетущую пустоту, оставшуюся в стенах квартиры. Он шёл, сжав кулаки в карманах, избегая взглядов тех, кто смотрел на него с недоверием, и плотно сжимал губы, чтобы мысли не вырвались наружу. Шёл, пока асфальт под подошвами не сменился травой, пока здания и магазины не исчезли из виду, и он не стал подниматься по знакомому холму. Пока не остановился у трёхэтажного дома, где жили все беглые подопечные.       Он постучал, почти готовясь к тому, что ему ответит тишина. В последнее время ему не открывали ни одну дверь.       Занавеска на одном из окон двери слегка дрогнула и снова вернулась на место. Через несколько секунд щёлкнули замки, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель выглянул один светлый глаз. — Где Тилл? — спросил мужчина с ноткой недоумения.       Иван пожал плечами. — Не знаю. — Ты один? — Да.       Ответа не последовало. Дверь захлопнулась, и Иван остался лишь смотреть на неё. Он не удивился. Страж уже повернулся, собираясь уйти, когда дверь внезапно распахнулась настежь. Блондин опёрся на косяк с безэмоциональным выражением лица. Между ними повисла тишина. — Ну? — произнёс мужчина, мотнув головой. — Ну? — эхом повторил Иван. — Ты стоишь на пороге моего дома, — указал блондин. — Чего хочешь? — А… — взгляд Ивана упал на ботинки. Разговоры давались ему с трудом. Руки почему-то дрожали, хотя блондин не казался опасным. По крайней мере, Иван так думал. — Да, верно.       Он начал рыться в карманах, неловко перебирая содержимое куртки и брюк. Блондин скрестил руки, теряя терпение, пока Иван наконец не вытащил смятый листок бумаги и не протянул его. Тот взял его с подозрением, развернул и фыркнул.       Иван ждал. Открытый глаз снова поднялся на него. — Ты не мог бы… помочь мне, — Иван засунул руки глубже в карманы, — приготовить это? — Ты хочешь, чтобы я научил тебя готовить? — переспросил блондин, будто не веря своим ушам. — Да, — ответил Иван. — Твои… дети дома? — В школе. — Понятно, — Иван смотрел на Луку, следя, как тот размышляет.       Мужчина прищурился, а потом наконец спросил: — Ты хоть не сожжёшь мой дом?       Иван всмотрелся в его лицо, пытаясь понять, шутит он или нет, но не нашёл и намёка на улыбку. — Не могу этого обещать, — честно сказал он. — Но сделаю всё возможное.       Блондин долго смотрел на него, потом снова перевёл взгляд на рецепт, вздохнул и сдался: — Сойдёт. Заходи. И ничего не трогай, пока я не скажу. — Хорошо.       Без детей дом был очень тихим — только телевизор тихо вещал детскую передачу. Иван стоял посреди кухни, неловко расставив руки, пока мужчина завязывал ему фартук. Он не придавал значения таким мелочам, как подготовка к готовке, но блондин настоял, и Иван покорно подчинился. — Почему ты решил приготовить запечённую пасту? — спросил блондин. Иван заметил, как тот резко дёрнул завязки, прежде чем завязать их бантом, и не знал, было ли это случайно, но предпочёл проигнорировать.       Рецепт он нашёл в одном из кухонных ящиков, когда собирался сделать себе ещё один невкусный бутерброд. Он лежал в старой кулинарной книге с пожелтевшими от времени страницами. Иван листал её, разглядывая картинки, и понял, что больше не хочет есть свои кулинарные ужасы. Пролистав ещё немного, он вырвал страницу, которая показалась ему наиболее интересной. Но это была не единственная причина, по которой он хотел научиться её готовить. — Объект и его подопечная ушли из квартиры в воскресенье утром и до сих пор не вернулись, — объяснил Иван, поворачиваясь к столешнице и направляясь к холодильнику за ингредиентами. — Ты знаешь, куда они ушли? — Виви живёт у меня с воскресенья, — ответил Лука, бросая овощи на разделочную доску. — А Тилл? Без понятия, куда он делся. Я не могу до него дозвониться.       Взгляд Ивана скользнул к манежу у второго арочного проёма в кухню. Только сейчас он заметил, как младенец спокойно спит на спине, слегка дрогнув от едва слышного звука закрывшегося холодильника. Он первый раз увидел её. И в принципе впервые в жизни увидел младенца. — Между вами что-то произошло? — спросил Лука.       Иван перевёл взгляд обратно на блондина. Мужчина опёрся о столешницу и теперь внимательно смотрел на него. Страж медленно кивнул, не говоря больше ни слова. Лука лишь вздохнул, оттолкнулся от столешницы и стряхнул пыль с ладони, будто ожидал именно такого ответа. — Почему он не оставил подопечную со мной? — выпалил Иван. — Если ему нужно было прийти в себя, он мог бы сделать это, не считая необходимым передавать её тебе, — он не понимал, почему его это так задело, разве что чувствовал, что вполне способен заботиться не только о себе. — По той же причине, по которой ты сейчас здесь, учишься готовить запечённую пасту, — парировал Лука, приподняв бровь. Его лицо оживилось, и Ивану не понравилась медленно распозающаяся улыбка на его лице. — Погоди… Ты что, поэтому пришёл? Хочешь быть полезным для Тилла? — Я хочу, — слова странно прозвучали, едва сорвавшись с губ, — быть надёжным. Да. Мне кажется неправильным бездействовать, особенно в его отсутствие. — Не думаю, что Тилл многого от тебя ждёт, — сказал Лука, доставая большую кастрюлю из шкафчика. — Разве что… наблюдения за ним, — он ополоснул кастрюлю под краном, наполнил водой и направился к плите. — Я думал, тебе всё это безразлично.       Иван подошёл ближе, пока тот ставил кастрюлю на конфорку. — Ты должен давать мне инструкции, а не готовить за меня.       Мужчина резко обернулся и снова фыркнул — похоже, сегодня Иван постоянно ставил его в тупик. — Тогда смотри внимательно, потому что повторять не буду.       Иван хотел верить, что справляется гораздо лучше, чем раньше — если судить по выражению лица блондина. Тот следил за ним, как ястреб, позволяя делать почти всё самому, вмешиваясь лишь чтобы поправить нарезку или пропорции приправ. Хотя это было всего лишь задание, оно почему-то доставляло удовольствие — следовать инструкциям шаг за шагом в надежде на хороший результат. На последнем этапе — переложить пасту в форму и отправить в духовку — блондин взял дело в свои руки. Он заставил Ивана внимательно смотреть, на какую отметку он выставил температуру. Оставалось только ждать, пока блюдо допечётся. Пока оно готовилось, Лука быстро сварганил им обед, и они сели за кухонный стол. — Как тебе здесь? — нарушил он тишину.       Иван моргнул. — Нормально. Конечно, это временно. До тех пор, пока… — До чего? — блондин потянулся за кружкой и сделал глоток. — Пока меня не вернут в штаб-квартиру АДП для нового задания, — закончил Иван.       Он не знал, стоит ли рассказывать этому человеку, что он понял, что база — не эксперимент АДП. Он не до конца ему доверял, и подобное признание могло вызвать лишнюю настороженность, которая наверняка дойдёт до Исаака. Только Тилл знал, что Иван больше не верит в их «созданную реальность». И никто не знал, где он сейчас находится. — Ладно, — произнёс Лука напряжённым голосом. — Кстати об этом. Ты думаешь, что АДП вообще ищет тебя? Учитывая, что по слухам ты погиб в авиакатастрофе. Кстати, как ты вообще выжил?       Иван пытался уследить за ходом мыслей, но друг Тилла говорил слишком быстро, накладывая одну мысль на другую, и он не знал, на чём сосредоточиться. Его сознание вернулось к той ночи, хотя большая часть оставалась смутным пятном. Ветер усиливался, тянул их вниз, пока самолёт не начал дрожать и клониться под напором. Иван находился в пассажирском отсеке, когда самолёт вошёл в штопор. Остальные стражи бросились в кабину, пытаясь вернуть управление в той буре, когда пилоты потеряли контроль.       Иван встал, спускаясь по проходу, как вдруг самолёт резко дёрнуло влево. Его тело врезалось в холодный металл, боль взорвалась в черепе, и всё погрузилось во тьму. Он очнулся в темноте с пульсирующей головной болью. Кабина оторвалась от фюзеляжа, поглотив огонь и листву; остальные не выжили — их унесло в пучину разрушения. Он выполз из обломков, протискиваясь сквозь искорёженные панели и сжигая дымом лёгкие. В конце концов, он нашёл укрытие среди останков грузового отсека, когда начался дождь, и снова потерял сознание. Очнулся лишь потому, что услышал над собой Объект и приготовился к бою на случай, если тот решит приблизиться. Что, впрочем, и случилось. — Нет, — наконец ответил Иван. — Я знаю, что они меня не ищут. Стражи не считаются людьми. Мы — оружие, а значит, расходный материал. Скорее всего, они решили, что я погиб в крушении вместе со всеми.       Блондин выслушал его и тихо хмыкнул, потянувшись и зевая. Возможно, забота о стольких подопечных его выматывала. — Тебе повезло. — Что я жив? — уточнил Иван. — Ну, и это тоже. Но главное, что сейчас ты свободен от них. Было бы безумием возвращаться, — Лука замер, словно осознав, что только что сказал. И то, что только что сказал Иван. — Ты… знаешь? — спросил он тише, с тревогой.       Иван чуть заметно кивнул, глядя в пустую тарелку. — Да. Но… пожалуйста, не сообщай Исааку. — Тилл знает? — Лука проигнорировал его просьбу и наклонился вперёд. — Из-за этого он сбежал?       Иван снова кивнул. — Ты собираешься донести на нас сегейнам?       Иван провёл языком по губам и слегка отвёл голову. — Не могу. — Почему? — У меня нет коммуникативного устройства, — объяснил Иван, лихорадочно подбирая причины, хотя раньше уже дал более чёткий ответ. Он вспомнил, как Объект прошёл мимо него, пошатываясь, будто вот-вот упадёт по дороге домой. — Я не могу установить связь. И не знаю своего местоположения. Наиболее эффективная стратегия — оставаться на месте, пока не представится возможность. А потом… — А потом ты нас выдашь.       Иван не ответил. Но для него самого это молчание уже было ответом.       Мужчина откинулся на спинку стула. Тишина уже готова была поглотить их целиком, если бы не проснувшаямя малышка. Она потянулась всем тельцем и медленно открыла глазки, словно что-то ища. Она завозилась, тихо кряхтя. Блондин резко отодвинул стул, скрежет дерева по плитке прорезал тишину, и Иван невольно вздрогнул. Он наблюдал, как Лука берёт ребёнка на руки и что-то шепчет ей ласковым голосом. Малышка почти сразу успокаивается, крошечные пальчики сжимаются на его свитере с удивительной уверенностью. У Ивана что-то сжалось в груди от этой картины, хотя он не мог объяснить почему. Он быстро опустил взгляд, когда Лука повернулся, и стал прислушиваться к ритмичному похлопыванию по спинке малышки, пока тот возился на кухне, готовя бутылочку. — Я пойму, если вы захотите, чтобы я ушёл, — сказал Иван, сжимая кулак на коленях. — Знаешь, в чём твоя проблема?       Иван взглянул на него из-под ресниц, не поднимая головы. — Не знаю. — Ты грубый, — ответил блондин, встряхивая бутылочку и поднося её к губам ребёнка. — Ты говоришь, не думая, как именно это звучит и как это влияет на других. Да, это твоя манера говорить, и ты думаешь, что просто честен с другими… но так не работает.       Мысли Ивана вернулись к Тиллу — к тому, как исказилось его лицо, как исчез блеск надежды в глазах, сменившись чем-то непонятным… Болью, наверное. Он выглядел так, будто страдал — не от толчка Ивана, а от чего-то глубже. Он вспомнил, как заставил подопечного плакать, отказавшись принять его идею. Иван всегда был честен, но, возможно, их реакция всё же была оправдана. — Я не могу это контролировать, — сухо ответил он, словно констатировал факт.       Лука снова сел, устроив малышку у себя на руках. — Можешь. Я сам так думал когда-то, — признался он, уходя в воспоминания, недоступные Ивану. — Но дело не только в том, что ты говоришь, а в том, как ты это говоришь. Люди могут забыть слова, но связанные с ними чувства — никогда. Если не хочешь, чтобы кто-то заплакал или ушёл, тебе придётся измениться.       Он уставился на Ивана, явно ожидая реакции. — Ты хочешь сказать… — Иван говорил медленно, будто пробуя слова на вкус, — что мне следует говорить, учитывая чувства других? — Именно так, — кивнул блондин. — У вас с Тиллом долгая история. Тебе нужно следить за тем, как ты с ним разговариваешь. Он тебя очень любит и именно из-за этого страдает. Он не может отделить того, кем ты являешься сейчас, от того, кем был раньше. Так же, как и ты не можешь просто стереть свою программу.       Иван медленно кивнул, стараясь разобрать каждое слово. Сейчас он не мог до конца осмыслить их значение, но аккуратно отложил эту мысль вглубь сознания, на потом. — Твои объяснения, — снова заговорил Лука, — звучали неуверенно. Будто ты боялся, что я плохо на это отреагирую. Ты уже делаешь успехи, просто сам этого не замечаешь. То, что произошло между вами той ночью, явно повлияло на тебя. — Но я… — Иван машинально приложил ладонь к груди, — ничего не чувствую. — Просто не можешь это описать, — поправил его мужчина. — Я понимаю. Я тоже над этим работаю.       Иван опустил руки на колени. Смутное недоумение по-прежнему окутывало разум, но в этом разговоре было что-то странно… утешительное. Наверное, именно поэтому ошейник на нём и не работал. Если он сам не мог понять себя, как это могло сделать какое-то устройство? Значит, надо стараться ещё усерднее.       Блондин взглянул на духовку и встал. Он без предупреждения вложил младенца в руки Ивана. Тот неуклюже зашевелился, но успел подхватить её, прежде чем Лука полностью её отпустил. Она не заплакала — лишь моргнула на него, продолжая сосать бутылочку и внимательно изучая карими глазами его лицо. Иван кормил её так осторожно, как только мог. — Я не привык к… — он запнулся, глядя на малышку сверху вниз. Держать ребёнка оказалось не так трудно, как он ожидал.       Таймер духовки зазвонил. — Готово, — объявил Лука. Аромат разнёсся по кухне, заставив желудок Ивана сжаться от голода. — Пахнет… приятно, — сказал он.       Мужчина улыбнулся. — Это всё твоя заслуга. Молодец. — Спасибо…       Лука забрал малышку обратно, и Иван, к собственному удивлению, почти почувствовал, как скучает по её теплу. — Ты называешь её «малышка», — вдруг сказал Иван.       Лука поднял взгляд. — А? — Разве нет? — спросил Иван. — Как её зовут? — А… — лицо мужчины смягчилось, он отвёл глаза. — У неё пока нет имени. — Почему? — Потому что имя дадут её родители.       Иван слегка наклонил голову. — Разве ты не её родитель?       Он заметил, как Лука сжал губы и бережно провёл пальцами по волосам ребёнка. — Нет, — тихо ответил он. — Я всего лишь опекун. До тех пор, пока она не окрепнет и не сможет перейти в приют. Тогда кто-нибудь — возможно, какая-нибудь пара с базы — удочерит её. Я подумал, что им, наверное, самим захочется дать ей имя.       Иван заметил, как его рот превратился в тонкую линию, а взгляд опустился на ребёнка. Недовольство — вот подходящее слово. По крайней мере, так ему показалось. В последнее время он старался особенно пристально замечать такие вещи: ложь, правду, настоящий смысл, который люди прятали между строк. Иван смотрел телевизор и проверял себя — решал, кто из персонажей лжёт, а кто говорит правду. Чаще всего ошибался, иногда угадывал. Возможно, сейчас был один из таких моментов. — Для остальных четверых ты тоже всего лишь опекун? — спросил Иван, заинтересовавшись.       Лука рассмеялся. — Нет, эти четверо — точно мои. Я уже смирился с тем, что они никуда не денутся. — Ты не… недоволен этим, — заметил Иван, и слегка расширив глаза от собственного вывода. — Ты прав, — согласился блондин, на его губах появилась лёгкая улыбка. — Мне это не в тягость, — он откинул прядь волос с лица, и Иван мельком увидел левую сторону его лица. Там расползались фиолетовые пятна — темнее, чем кончики его пальцев. — Позволь спросить, — осторожно начал Иван, — как ты получил ожоги?       Блондин вздрогнул, явно удивлённый вопросом. Он вытащил бутылочку изо рта малышки и аккуратно уложил её обратно в манеж, прежде чем ответить. — Посмотри свой сезон «Alien Stage», — сказал он наконец. — Это может помочь тебе лучше понять своё прошлое, — он ненадолго замолчал, а потом прищурился. — Ты вообще искал себя в интернете?       Иван покачал головой. Ему не давали доступа к сети, и он никогда об этом не задумывался. — Как только у меня появился телефон, я постоянно гуглил себя, — пробормотал Лука. — Отличный способ свести себя с ума. Но тебе, возможно, пойдёт на пользу. — Не понимаю, как, — сказал Иван, наблюдая, как тот вернулся к обеденному столу и оперся на него. — Я не про твой фан-профиль, — уточнил блондин, загибая пальцы. — Интервью. Рекламные ролики. Статьи. То, что ты говорил сам. Это может стать способом заново открыть для себя, кто ты есть. — Хорошо. Так и сделаю, — просто ответил Иван. — Как получить доступ в интернет?       Мужчина закатил глаза, и Иван напрягся — наверное, снова сказал что-то не так.       Блондин упаковал запечённую пасту в просторный контейнер, сверху положил планшет, которым никогда не пользовался, и сложил всё в сумку, которую Иван мог унести обратно в квартиру. — Помни, что я говорил про разогрев, — предупредил он. — Можешь сделать салат к пасте. — Хорошо, — кивнул Иван. — Смотрите! — раздался детский голос за его спиной. — Это тот злюка, который довёл Тэхёна до слёз! — Не бойся, Тэхён! Папа сказал, что побьёт его, если снова увидит, помнишь?       Иван обернулся, растерянный хором детских голосов. Дети теснились вокруг Тэхёна, стоявшего в центре, и с прищуренными глазами указывали пальцами прямо на Ивана.       Лука лишь усмехнулся и наклонился ближе к Ивану: — Притворись, что я тебя избил, ладно? — Что? — Просто сделай это, — прошипел он, пока дети подходили ближе.       Иван замялся, а потом резко схватился за руку. — Ой, — произнёс он монотонно. — Конечность, на которую ты оказал телесное воздействие, всё ещё повреждена, потому что… ты ударил меня… с существенной силой.       Блондин торжествующе упёр руки в бока. — Именно так. И сделаю это снова, если ты ещё хоть раз заставишь Тэхёна плакать.       Тэхён широко улыбнулся и бросился в объятия Луки, будто тот только что спас целый мир. Иван лишь безучастно смотрел на всё это, пока остальные дети проходили мимо, оглядывая его с подозрением, кроме подопечной Объекта, которая, казалось, была искренне удивлена его появлению. Остальные радостно кричали, направляясь в дом. Блондин напомнил им не будить малышку и помыть руки, если хотят перекусить. Только подопечная задержалась. — Иван возвращается домой, — сказал ей Лука, и она перевела взгляд с одного мужчины на другого. — Хочешь пойти с ним? Я сообщу твоему папе.       Она засомневалась, но потом кивнула. Лука на минуту скрылся в доме и вернулся с маленькой сумкой, в которую сложил одежду и несколько предметов гигиены, которые она, вероятно, принесла в воскресенье. Иван не ожидал, что она выберет вернуться с ним, и не стал бы её винить, если бы она осталась. — Хорошей дороги домой, — сказал блондин, помахав рукой, когда они начали спускаться по травянистому склону.       Иван остановился и обернулся. — Почему ты помог мне? После… всего. — Потому что Тилл не бросил меня, — ответил Лука, скрестив руки. — Так что я не брошу тебя. Кстати, спасибо, что не сжёг мой дом.       Иван ещё немного смотрел на него, потом тихо сказал: — Пожалуйста.       Когда они скрылись из виду, Лука слегка покачал головой. — Он на пути к цели. Почти.       И закрыл дверь.

***

      У Тилла не было цели — он просто ехал. Ехал, пока база не сжалась до размера горошины на горизонте. Ехал, пока воскресное утро не сменилось ночью. Ехал, пока наконец не оказался в лесу — один, глядя на трещащий костёр, единственное, что грело его, пока он устраивался на импровизированной кровати на эту ночь.       Он чувствовал себя ужасным отцом — поставил собственную боль выше всего остального. Но он не мог оставаться в той квартире с Иваном. Не после того, что было сказано. Он знал, что не должен принимать это близко к сердцу, говорил себе, что должен быть сильнее, но проще сказать, чем сделать. Он ещё и ужасный друг, ведь не мог с этим справиться. Его эмоции метались, как волны: взлёты и падения обрушивались на голову, не давая перевести дыхание. Всё было как тогда, когда жизнь мчалась слишком быстро, и он так и не успел разобраться в своих чувствах к Мизи, Суа и Ивану, пока не стало слишком поздно. Только теперь всё было ещё хуже. Тогда он не знал того, что знает сейчас, и теперь не мог жить в блаженном неведении. Тилл уже похоронил их в своём сознании, заставил себя принять их отсутствие и двигаться дальше. Он осмеливался верить лишь в то, что Мизи могла быть жива, но даже эта надежда таяла с каждым днём без вестей о ней.       Тилл должен был признать правду: он всё ещё был продуктом своего прошлого. Он не справлялся, и чем дольше притворялся, что всё в порядке, тем сильнее это его разрушало. Шею жгло — кожа под бинтом, который он сам наложил, воспалилась, и каждое движение отзывалось пульсирующей болью. Он пытался перевязать рану в одиночку, но стерильный бинт лишь раздражал. Пришлось признать поражение, иначе так можно было и коньки откинуть.       В понедельник утром он вернулся на базу. Бар ещё не открылся — оставался час, — но Исаак всё равно открыл дверь. Тилл медленно выдохнул и начал снимать бинт с шеи. Боль была невыносимой. Он задержал дыхание, когда воздух коснулся покрасневшей кожи. Исаак обомлел, схватил Тилла за руку и втащил внутрь. — Чёрт, Тилл, — пробормотал он, усаживая его на стул за пустым дальним столиком. Мужчина сбегал за аптечкой и выложил всё, что в ней было. Он осторожно заново перевязал рану. Завязав последний бинт, Исаак откинулся назад и выдохнул. — Это всё моя вина.       У Тилла сжалось горло, и он выдавил дрожащим голосом: — Нет, не твоя. — Мне следовало подумать, как это на тебя повлияет, — тихо сказал Исаак. Слова звучали тяжело, будто он стыдился самого себя. Тилл уставился в стол, перед глазами всё расплывалось от усталости. Сон не шёл всю ночь — вина сжирала его заживо. — Я не смею ждать от тебя равнодушия по отношению к Ивану. Потому что для этого придётся вскрыть старые раны. — Я думал, что справлюсь, — наконец признался Тилл самому себе. — Думал… что всё это позади. Но чем больше он говорил, чем больше ранил мои чувства, тем более подавленным и безнадёжным я себя чувствовал. Ему плевать на меня. Всё не так, как раньше, — последние слова он произнёс шёпотом. — И… я не могу заставить его снова смотреть на меня как раньше.       Исаака нахмурился и слегка наклонил голову, будто хотел взять эту тяжесть на себя. — Ты сделал всё, что мог, Тилл. Всё, что я просил. Это не твоя вина. Может… может, лучше, если я временно заберу Ивана. Буду держать его в медпункте, пока не придумаю, что делать дальше.       Слова ударили больнее, чем Исаак предполагал. У Тилла свело живот, по спине пробежал холодок. Он не хотел, чтобы Ивана запирали, как опасного преступника, как проблему, которую нужно усмирить. Может, проблема не в Иване, а в нём самом. А если это так, то вся база в опасности из-за него. Ведь, возможно, Ивана уже и нет на базе — он ушёл, ищет штаб-квартиру АДП, чтобы выполнить свой долг, раз теперь узнал правду. От одной мысли об этом внутри всё сжималось. Он не мог рассказать Исааку, что на самом деле произошло. Не мог признаться. Если бы рассказал, всё погрузилось бы в хаос. Колония повернулась бы против него, как когда-то против каждого члена его семьи. — Наверное, он перестал писать свои отчёты, — сказал Тилл, нервно хихикнув. Исаак посмотрел на него с недоумением. — Нет, — медленно ответил Исаак. — Он прислал мне один пару дней назад. С чего ты это взял?       Тилл замер. Теперь он сам растерялся, но быстро скрыл это другим выражением лица. — А… просто… мы поссорились. Думал, он больше не захочет за мной наблюдать.       Если он всё ещё пишет отчёты… значит, он не написал о том, что произошло между ними в тот вечер? — Не знаю, — пробормотал Исаак, убирая вещи в аптечку. — Судя по последнему отчёту, он, кажется, очень старался. — Старался что? — спросил Тилл, не ожидая особого ответа. — Понять тебя. Как личность, — уточнил Исаак.       Сердце Тилла сжалось и забилось, как бешеное, вопреки всему. Он не должен верить этому — Иван же не видел в нём человека. — Ну… — пробормотал Тилл, перебирая пальцы, — может, и правда старался. — Ты не собираешься домой? — спросил Исаак, защёлкивая аптечку. — Пока нет. — Отлично! — ухмыльнулся Исаак, поднимаясь со своего места. — Значит, поможешь в баре!       Тилл мгновенно пожалел, что остался. Надо было просто уйти домой.       Следующие восемь часов он провёл в баре: заказы сыпались со всех сторон, он смешивал столько напитков, что руки, казалось, вот-вот отвалятся. Тилл не знал, что люди могут так много пить — от рассвета до заката. Но это отвлекало от мыслей. Пока его телефон не пискнул с сообщением. Весь день он игнорировал звонки и уведомления, но на экране мелькнуло имя Виви, и он выхватил телефон из кармана фартука.       Сообщение было от Луки:       Отправил твою малышку домой с Иваном.       Тилл замер. Иван, который не мог отличить голод от жажды, даже не знал, когда Виви нужно ужинать! Поднос опасно накренился, пока он набирал в ответ строку из одних вопросительных знаков и шокированных смайликов. — Мне надо идти! — крикнул он сквозь музыку и помчался к стойке, пытаясь на ходу не уронить поднос. — Вивьен нужна помощь! — Ладно! — рявкнул в ответ Дьюи. — Держи деньги, пока не смылся!       Тилл сорвал фартук, выхватил пачку купюр из протянутой руки Дьюи и выскочил за дверь.       Он бросил мотоцикл у подъезда и побежал по лестнице — лифт сейчас казался слишком медленным. Тилл вставил ключ в замок и распахнул дверь, не зная, чего ожидать. Но увидел… ничего необычного. По телевизору шёл тот самый фильм про супергероя, который любила Виви, а одеяла Ивана были аккуратно сложены на диване. Всё было как обычно… кроме запаха. Тёплый, насыщенный аромат доносился из гостиной и манил на кухню. Тилл медленно вошёл и заглянул внутрь.       Виви сидела на табурете у столешницы, а Иван стоял рядом. Он медленно резал салат, сосредоточенно нахмурившись. С ними всё было в порядке. Более чем. В духовке что-то грелось, источая этот восхитительный запах. — Думаешь, кусочки слишком большие? — спросил Иван, кивая на неровные полоски салата на доске. — Чуть-чуть, — признала Виви, разрывая один пальцами. Иван что-то промычал, явно не зная, что делать дальше.       Тилл вздохнул и подошёл ближе. Он вытащил нож из руки Ивана, обращая на себя удивлённые взгляды, и начал мелко нарезать листья салата. Лицо Виви сразу озарилось, плечи расслабились, будто мир встал на свои места. Иван не смотрел на него — он внимательно следил за движениями его рук, будто пытался запомнить каждый шаг. — Вот так, — сказал Тилл, демонстрируя последний кусочек. Иван кивнул, и в этот момент, нарушая тишину, раздался звонкий звук духовки. — Мистер Иван приготовил ужин! — поддразнила Виви, вскинув брови. Тилл в ответ показал ей язык.       Он пытался не выдать удивления, но всё равно не сдержался. Конечно, поэтому Иван и пошёл к Луке. Тилл не хотел чувствовать это непонятное тепло, но оно уже растекалось, становясь сильнее с каждой минутой, пока он позволял себе верить.       Он отступил, дав Ивану закончить салат. Вскоре они с Виви устроились за кухонным островком, наблюдая, как Иван несёт запечённую пасту и салат. Он аккуратно поставил блюда, затем замер, зависнув за своим стулом, будто ждал вердикта. — Пахнет отлично, — сказал Тилл, пытаясь снять напряжение. — Съедобно, — тут же ответил Иван, будто это был единственный важный критерий. — Ну, — Тилл махнул рукой на еду, — Угощай.       Иван принялся за дело: аккуратно разложил порции по тарелкам и подвинул их к Тиллу и Виви. Он замер, взгляд заметался от волнения. Тилл вдруг подумал, что Иван сам не понимает, что сейчас он как открытая книга. Не желая, чтобы тот мучился неопределённостью, Тилл тут же воткнул вилку и отправил в рот первый кусок.       Вкус буквально взорвался на языке: сырный, с травяными приправами и уже знакомыми добавками Луки. Не идеально, но отлично для первого раза. Более чем достаточно, чтобы утолить голод после дня чипсов и газировки. — Совсем неплохо, — пробормотал Тилл, уже набирая вторую вилку. — Очень вкусно, Иван.       Виви не стала утруждать себя словами — просто набила щёки так, будто голодала несколько дней. Этого было достаточно. Иван наконец опустился на стул, осторожно попробовал и выдал один решительный кивок. — Да, — просто сказал он. — Согласен. — Лучший способ улучшить свои кулинарные навыки, — мягко заметил Тилл, — это начать верить в себя. И еда тоже начнёт казаться вкуснее.       Иван пристально смотрел на него. Хоть выражение его лица не изменилось, Тилл видел, как тот перебирает в голове слова, сосредоточенно обдумывая, как ответить. Это было странно — Тилл невольно почувствовал, что Иван понимает его так, как не понимал уже давно. Ему пришлось отвести взгляд, щёки залились краской. — Я приму твои слова к сведению, — наконец сказал Иван. — Спасибо. — Пожалуйста, — пробормотал Тилл, и доедали ужин они уже в тишине.       После ужина настало время укладывать Виви спать. Чтобы загладить вину за нарушенное обещание, Тилл прочитал ей две книги на её выбор. Она довольно слушала его, хотя глаза начали слипаться уже к середине второй сказки. Он закрыл книгу, когда она окончательно уснула, уткнувшись в подушку, выключил лампу, поцеловал в лоб и тихо прикрыл дверь. Тилл гадал, как Лука умудряется так легко укладывать своих четверых, ведь для него, даже с одной Виви, это было той ещё задачей.       Тилл зашёл в свою комнату и достал телефон, быстро набирая сообщение Исааку:       Я заметил у Ивана прогресс. Оставлю его у себя на пару дней, посмотрю, как пойдёт.       Телефон почти сразу пискнул в ответ:       Ты же говоришь это не из-за чувства вины. Да?       Тилл закатил глаза.       Нет, но спасибо, что переживаешь. Буду держать в курсе.       Ещё одно уведомление:       Я всегда буду волноваться за своего маленького брата. Да, держи в курсе. И не трогай шею!       Тилл положил телефон. Он принял душ, потом взял блокнот и карандаш, собираясь порисовать перед сном, но его вдруг осенило.       Иван сидел в гостиной, устроившись на своей импровизированной кровати. Обычно он молчал, вполне довольствуясь одной тишиной. Но сегодня было иначе: его внимание было приковано к телевизору, а в руке лежал пульт, переключающий каналы. Он на мгновение задерживался на одной передаче, но тут же менял её, если она начинала казаться неинтересной. Тилл стоял в дверном проёме, наблюдая за ним. Это было до странного забавно. Иван — не кто-нибудь, а Иван — колебался из-за чего-то столь банального, как телевизор. Когда он вообще к нему пристрастился?       В груди Тилла зашевелилось сомнение, но он всё же шагнул вперёд, обошёл Ивана и опустился рядом на диван. Тот повернулся едва заметно, коротко кивнул в знак приветствия и снова уставился в экран, продолжая щёлкать пультом по бесконечному потоку шума и цвета. Тилл раскрыл блокнот и начал рисовать. У него никогда не было заранее продуманной идеи — он просто выводил то, что приходило в голову, отдавая пальцам контроль над разумом. И почти всегда получались животные, цветы или дети. — Что случилось с твоей шеей?       Вопрос застал его врасплох. Тилл поднял глаза. Иван смотрел на него, одной рукой обхватив собственную шею, повторяя жест, которого Тилл за собой даже не замечал. Виновато спрятав руку между коленями, он натянул нервную улыбку. — Упал с мотоцикла, — быстро соврал он. — Но со мной всё в порядке. — Понятно, — ответил Иван и снова повернулся к телевизору.       Тилл отвёл взгляд и вздрогнул. Он нарисовал Ивана. Он поднёс блокнот ближе к лицу, рассматривая линии, и даже слегка удивился самому себе. Рисовать Ивана всегда было трудно: за столько лет — даже раньше кошмарных галлюцинаций — он никак не мог правильно уловить его черты. Глаза получались слишком большими, губы — слишком маленькими, волосы — не той длины. Но теперь, когда Иван сидел прямо перед ним, сходство стало почти пугающим — настолько, что у Тилла закружилась голова. — Что ты рисуешь? — Тебя, — вырвался мгновенный ответ, и Тилл тут же выругался про себя. Зачем он это сказал?       Шум телевизора исчез. Иван выключил звук — Тилл увидел значок внизу экрана. Когда он повернулся голову, то едва не отпрянул: Иван подвинулся настолько близко, что одно колено упёрлось в диван, а руки оказались по обе стороны от ног Тилла. Иван наклонился вперёд, пристально глядя на него с пугающей сосредоточенностью. — Можно посмотреть?       У Тилла пересохло в горле. Откуда это взялось? Он с опозданием вспомнил, что никогда не показывал Ивану рисунков, на которых его изображал. Другие эскизы, конечно, показывал, но не эти. Никогда. Они казались слишком личными, слишком смущающими, слишком… интимными. Но сейчас настойчивость Ивана тянула за ниточку в его груди, а напряжённый взгляд почти требовал уступить. И какая-то тайная часть Тилла не могла не надеяться. Надеяться на то, что это то самое старое любопытство, которое он помнил — то, что Иван не хотел показывать, но иногда всё же непрошенно вырывалось наружу.       Тилл медленно вложил блокнот в руки Ивана, и тот бережно взял его. Он откинулся на спинку дивана и просто смотрел. Но Тилл заметил, как изменился его взгляд: тусклость, всегда жившая в алых радужках, слегка озарилась. Пальцы Ивана прошлись по карандашным линиям, стряхивая крошки ластика, будто те портили чистоту бумаги.       Тилл вспомнил, как впервые нарисовал Луку. Тот сидел у медпункта укрытый пледом в одном из кресел-качалок и глядел в небо. Он согласился «подышать свежим воздухом», и вскоре это стало ритуалом — несколько часов в день они сидели под облаками. Тиллу показалось, что Лука выглядит очень фотогенично в своей естественной, свойственной только Луке манере, и он нарисовал его. Перед тем как вернуться внутрь, он показал рисунок блондину. — Так вот как ты меня видишь? — тихо спросил Лука, не отрывая глаз от бумаги. — Это не то, как я тебя вижу, — возразил Тилл, скрестив руки. — Это то, как ты выглядишь.       Лука до сих пор мучился из-за своей внешности — это стало одним из его главных комплексов. Но, кажется, тот рисунок что-то перевернул у него в голове. На мгновение он увидел себя иначе. И сейчас Иван напоминал его — от нахмуренных бровей до слегка приоткрытого рта. — У тебя исключительный художественный талант, — заметил Иван, и Тилл тихо фыркнул. — Как в моих воспоминаниях.       Воспоминаниях. — Можешь оставить его себе, — сказал Тилл, вырвав лист из блокнота, прежде чем Иван успел отказаться. — Вот.       Иван осторожно взял рисунок, и Тилл с трудом сдержал улыбку, которая уже тянулась к губам. Он вскочил с дивана, потянулся, делая вид, что устал. — Я пойду спать, — объявил он, направляясь прочь из комнаты. — Ты тоже не засиживайся. — Хорошо, — кивнул Иван, хотя уже не слушал, приковав всё внимание к портрету. — Спокойной ночи. — И тебе, — пробормотал Тилл, позволив себе на миг задержать взгляд на брюнете, прошёл по коридору и тихо закрыл за собой дверь спальни.       Он был глупцом и знал это. Но мог ли он когда-нибудь отказаться от Ивана? Он готов был стерпеть все удары судьбы, лишь бы снова увидеть, как в глазах Ивана вспыхивает этот свет. Другой Иван наверняка сказал бы ему то же самое, но в этот момент Тиллу было всё равно. Совершенно всё равно.

***

      Когда Иван убедился, что Тилл ушёл в свою комнату, он направился в ванную. Достал ошейник, который бросил под раковину, и бережно приложил к зеркалу портрет, нарисованный Тиллом. Мышцы лица дрогнули, растягивая губы, и, пока это чувство не успело исчезнуть, он быстро застегнул ошейник вокруг шеи.       Иван улыбнулся своему отражению.       Точка в центре ошейника загорелась, но не красным.       А зелёным. — Удовлетворённость, — прошептал Иван самому себе, наконец сумев назвать это чувство. Он обязательно отметит это в своём следующем отчёте.