не обманывай себя

                    печаль тлеет в смазанных закатных красках. в аду практически не бывает закатов — там рубиновое небо с пародийно-комичными облаками. нежно-розовыми, если не вдаваться в подробности. а не вдаваться в подробности для Люцифера уже давно стало привычкой. тошнотворной, прилипшей, как пожухлый осенний листочек к ботинкам — даже не хрустит, когда вдавливаешь посильнее в землю.       карусель повторяющихся дней. все эмоции уже тысячу лет сведены к запахам, как и запахи — к эмоциям. чем пахнет одиночество? всегда чем-то сухим, как пыль или остатки грязи в прихожей. от неё горят ноздри. пылают оскоминой в голове — занятные мысли. чем пахнет тоска? смятыми свежими простынями. остатком парфюма на выходном костюме. забавной закорючкой в конце сотого письма. чем пахнет одержимость? тем же. но только в несколько раз насыщенней.       пустой взгляд — ни оттиска чувств, ни грамма бессознательности — режет тонкие шпили и уродливые здания. вся атмосфера королевских покоев душит в зародыше любой всплеск энергии. огибая теплую постель, падший ангел осматривает собственные владения — с равнодушием, присущим тому, кто прекрасно знаком с тем, насколько глупо полагаться на иллюзорную власть. она — не здесь. не в этой комнате.       — опять думаете о том, насколько вы ничтожны? — проклятый голос с радиопомехами, что прозвучал за спиной, сквозит такой язвительной усмешкой, которая давно осела избитой горечью во рту Люцифера. слышать его чванливый говор всё равно, что пить кофе по утрам.       — ты ещё не ушел? — как бы невзначай интересуется владыка. его взгляд наполняет блик непонимания: вкладывая в свой вопрос фальшивое пренебрежение, он по-прежнему не понимает, почему так не хочется, чтобы Аластор уходил. однако и в этом желании сокрыт печальный элемент самообмана: он не сможет уйти.       от короля ада тянется полупрозрачный шлейф отчаяния — развевается на несколько верст. хотя Аластор нескромно считает: это его выдрессированная проницательность позволяет чувствовать серый осадок, застревающий в спертом воздухе. в его же мировоззрении подобное, конечно, является слабостью... однако?       Люцифер не слаб. даже несмотря на свое проклятье, что не дает ему причинять боли грешникам, чьи поступки — словно разгоряченные кнуты, бьют падшего ангела по спине. даже несмотря на свою отрешенность, в которой пахнет гнилью перманентного разочарования и зреет желание — вновь окунуться в новое разочарование с головой.       — разве могу я оставить вас в таком состоянии? — нечеловечески широкая улыбка кривит его губы. — вдруг вы сотворите с собой что-то.. непоправимое?       — лжец, — беззвучно смеясь, проговаривает Люцифер: не от неприсущей ему заботы Аластор говорит эти глупые вещи. — выкладывай, что тебе нужно, или выметайся.       но так ли хочется, чтобы он уходил? молоточками подступающей мигрени звучит этот вопрос в голове, разрывает лицо от бровей до скул — противно, мерзко. острым лезвием скользит эта несмываемая боль. невидимая и тлетворная. от неё Люцифер жмурится и выпускает наружу громкий выдох — его жадно смакует Аластор, покорно ждущий театра душевного надлома.       — ну почему же сразу "лжец"? — даже не смотря на него, падший ангел может быть уверенным, что Аластор вальяжно уселся в кресло, пнув воздух кончиком своих ботинок. — по-моему, я всегда был предельно честен с вами.       — и теперь ты требуешь за это хоть какой-то награды? — помехами сквозит его тихий смех, выпущенный в ответ на заметное раздражение в голосе Люцифера. Аластор заискивающе наклоняет голову и невинно взмахивает длинными ресницами. — до чего же ты жалок.       когда Люцифер начинает кусаться громкими словами, это забавит Аластора посильнее любой возни с обезумевшими грешниками. в скучном, заученном наизусть, распорядке дня времяпрепровождение с владыкой ада приравнено деликатесу: изысканный тонкий вкус, прилипающий к кончику языка, — от каждой попытки ужалить столь циничное существо, коим всегда был радиодемон. но как бы ни было приятно, Аластор знает: злоупотреблять категорически запрещено — отобьется и аппетит, и живительная красочность эмоций.       — настолько жалок, что вы решили прибегнуть к своей ангельской магии и заточить меня в своем замке? как никого из миллиона страждущих и желающих откусить кусочек вашего внимания, позвольте отметить, — красные глаза весело щурятся, разглядывая то, как расслабленные пальцы короля лежат на круглом наконечнике трости. — или где-то здесь, всё-таки, прячется ещё какой-то "жалкий" грешник? он за балдахином, Люцифер, или дрожит под кроватью? признавайтесь, порадуйте меня.        Люцифер усмехается — эти слова даже на миллиметр не приближаются к его самым уязвимым местам. должно быть, Аластор сдает в позициях, раз не может даже на долю секунды поколебать внутреннюю сдержанность собеседника.       — "решил прибегнуть к своей ангельской магии", — обернувшись через плечо, мягко повторяет владыка. — занятно, но не подавай мне идей. вдруг я впервые захочу насолить тебе?       и владыка, и демон предпочитают называть вещи своими именами, но в любых других ситуациях, кроме этой, скрепившей два неподходящих друг другу паззла воедино. Люцифер не помнит, как это случилось, — Аластор не знает, как исправить то, что случилось. однажды оказавшись в этом замке тотального одиночества, радиодемон попросту не смог найти выход.       — вы не сможете, — легкомысленно отвечает Аластор. за его спиной мелко дрожит тень, и взгляд Люцифера тут же вспыхивает от невесомой идеи, не успевшей пустить корни в сознание.       — напомни, как ты здесь оказался? — на мгновение виснет тяжелая тишина. её не в силах разорвать ни громкие вздохи, ни медленные шаги. в кольцо стягивается отчаяние, замыкаясь в повторяющийся цикл уже пережитых сценариев, и меж пальцев блуждает страх.       — должно быть, угодил в очередную вашу ловушку, — отмахивается Аластор, нервно постукивая когтями по деревянному подлокотнику. Люцифер поджимает губы, лишь бы не улыбаться так хищнически и злорадно. — Чарли когда-то рассказывала, что вы большой любитель глупых фокусов, и зря я отвлекся в тот момент: возможно, этот короткий непримечательный факт спас бы меня от необходимости так часто видеть вас перед своими глазами.       Люцифер вздыхает обреченно и улыбается — почти снисходительно. чем дольше говорит Аластор, тем сильнее в нем переливается трель смятения, — владыка уже успел выучить, как звучит дребезг его непоколебимости. почти с наставнической мягкостью смотрят его янтарные глаза на это забавное создание — отъявленный грешник, но с до умиления колючей душой.       — не обманывай себя, — почти ласково, как непоседливому ребенку, говорит Люцифер и отворачивается, чтобы вновь потерять и всякий блеск во взгляде, и возможность ухватиться за расползающуюся трещину чужого сознания: своих трещин — достаточно.       страх перетекает в легкие — глушит дыхание, сминает костлявыми пальцами, продвигается к глотке и застывает там металлическим шаром. и если Люцифер обычно боится мучительно, то Аластор — панически. хотя чего ему бояться? сам не понимает, но уши предательски дергаются. и как же хорошо, что владыка отвернулся, иначе одарил бы его своей улыбкой. но чего боится — он?       оказаться настолько предсказуемым, что даже забывчивый и невнимательный Люцифер сможет понять его мысли без лишнего жеста, без насильно вырванного звука? стать настолько жалким, чтобы начать упиваться крупицами чужого внимания — пресмыкаясь на коленях, как глупые фанатики склоняются перед алтарем? Аластор медленно встает, впервые за этот вечер не улыбается. в голове кто-то рассыпает мелкий песок, как на ледяные корки на тротуарах.       тянутся когтистые пальцы к изогнутой ручке двери, и та рассыпается, словно истлевшее древко — оседает серебряной пыльцой на широкой ладони. звучит тихая усмешка, и в ней смешивается огорчение, разочарование и внутренняя потребность быть правым. на мгновение начинает казаться, что происходящее — какой-то затянувшийся глупый сон: без стройного сюжета и ощутимого смысла. простой абсурд в знакомых до мелочей декорациях.       — а когда я пытаюсь уйти и не могу, потому что все двери исчезают, это тоже что-то из области самообмана, Люцифер? — на удивление спокойно спрашивает демон, растирая кончиками пальцев металлическую стружку. до вспышек злобы отвратительно то, как владыка молчит за спиной. — мое нахождение здесь это тоже.. самообман, Люцифер? я полагал, за тысячи лет существования можно научиться понимать разницу между желаемым и действительным.       — ты в аду, Аластор, к сожалению или к счастью, когда-то твое существование должно было превратиться в пытку, — Люцифер говорит это так, словно высказывал эту мысль бессчетное количество раз. — любое действие лишь результат твоего желания, даже самого скрытого, в котором тебе самому не захочется признаваться.       — как это на вас похоже! — разражаясь фальшивым смехом, Аластор смеряет владыку равнодушным взглядом. — в очередной раз вы решили скинуть с себя ответственность, о, да вы не изменяете самому себе. вы чуть ли не самое могущественное существо во вселенной, при этом не можете сделать так, чтобы эти чертовы двери не рассыпались от малейшего прикосновения?       Люцифер до сих пор не знает, кто приложил руку к первым наброскам этой червоточины — он точно не конструировал ад, поскольку даже спустя века это место не перестает его удивлять. но даже так в этом пространстве повторяющихся истязаний есть уголки и закрома, в которых падший ангел провел слишком много времени. да настолько, что научился угадывать их местоположение по едва заметным деталям.       — я-то могу, — вдруг сдается он, чувствуя, как его грудь опаляет пламя сопротивления. — но навряд ли ты выдержишь. от такого, знаешь, обычно сходят с ума.       — может, вы расскажете чуть подробнее о том, что должно произойти со мной? не уверен, что простой портал, который сможет перенести меня за пределы этого замка, способен свести хоть кого-то с ума, — Аластор хмурится, сокращая расстояние между ним и падшим ангелом, на чьем лице застыла маска холодной печали.       — если бы это был простой портал, Аластор, — с горькой усмешкой Люцифер поворачивает голову и смотрит на своего собеседника так, словно прощается с ним навсегда. — не знаю, что стряслось с тобой в ту ночь, когда ты решил попасться в мою, как ты там сказал? ловушку. но ты сам этого захотел. твое желание привело тебя сюда.       — не обманывайте себя, Люцифер, — сквозь зубы шипит Аластор.       — не буду, — на выдохе говорит владыка и опускает взгляд на собственные руки. — я, как ты мог заметить, далек от оптимизма и мира розовых пони. и в отличие от тебя, я знаю, что тебя ждет, если ты шагнешь за дверь: твои кости будут ломаться ровно до тех пор, пока ты не взвоешь и не переступишь через самого себя; твои чувства будут обжигать тебя так сильно, как, наверно, привыкли считать смертные, говоря, что в аду у каждого грешника есть свой именной котел. и либо ты остаешься здесь и дальше веселишь меня своим заносчивым характером, либо ты уходишь и не возвращаешься прежним собой. позволяю тебе подумать.       когда по полу стучит наконечник тонкой трости, Люцифер отворачивается. яркий всполох кроваво-красного сияния озаряет королевскую спальню, и в стене появляется дверь — её косяки, её цвет, её фактура кажутся Аластору до безумия знакомыми. он смотрит на неё с ошеломлением и недоверием — примеряется, принюхивается, медлит. это шанс обрести свободу, но в то же время — очередная ловушка. ведь вдруг владыка ада впервые не преувеличивает масштаб возможной трагедии? вдруг он впервые не обманывает самого себя?